Хрестьянин (ltraditionalist) wrote,
Хрестьянин
ltraditionalist

Реставрация вместо реформации. 2.

"Революция, которую произвел Иван Грозный, — одна из важнейших точек бифуркации в российской истории. Итогом его бурной деятельности стало приобретение русской властью двух «сквозных» свойств, переживших века. Во-первых, он заложил основы «номенклатуры», то есть стал превращать бюрократию в особый привилегированный орден, обладающий рентными правами. Во-вторых, он разделил власть на «внешнюю» (институциональную) и «внутреннюю» (внеинституциональную). И то и другое родилось в огне опричнины."

"В «экспериментах» Ивана Грозного мы можем увидеть в зародыше практически все будущие свойства русской власти (разделение власти на «внешнюю» и «внутреннюю», оформление бюрократии в автономный, «правящий» класс и другие). Иван Грозный заложил «теоретические основы» самодержавия, Петр Великий воплотил эту идею на практике."

"Одним из очевидных следствий реформ Ивана Грозного стало окончательное оформление дворянства — русской бюрократии как ещё одного особого земледельческого класса, конкурирующего с родовой земельной аристократией (при этом не имеет значения, что дворянство формировалось преимущественно за счёт этой же самой старой аристократии)."

"Россия вошла в Смуту земским, а вышла из нее дворянским государством. Гражданская война если и не привела к исчезновению старой аристократии и казачества, то навсегда подорвала силы как первых, так и вторых. Проиграли в этой войне все, но меньше всех проиграло государство. Шаг за шагом русское государство становилось государством дворян, т. е. государством самодовлеющей и самодостаточной бюрократии (каким, как иногда кажется, остаётся и до сих пор)."

"Дворянство  -  это предтеча будущей советской номенклатуры. При всём различии между ними, у них есть много общего — и дворянство, и номенклатура были правящим привилегированным сословием".

"Русский самодержец... был един в двух лицах, собственно как государь, как реальная историческая фигура, и как воплощение идеи народного правления, как носитель народного суверенитета. В этой двойственности и заключена тайна, мистика российского самодержавия. В нём фигура правителя становится сублимацией идеи власти как таковой. В целом можно сказать, что русское самодержавие — это своеобразная «представительная
демократия», в которой у народа есть один-единственный представитель — царь."

"Таким образом, идея власти оказалась в России оторвана от самой власти, мистифицирована и отождествлена с фигурой верховного правителя. Тем самым власти в России было придано то религиозное значение, которое со временем в Европе получило право.

Если в Европе революция снизу стремилась подчинить бюрократию обществу, то в России революция сверху должна была подчинить ее царю, объективировавшемуся как самостоятельный центр силы. Царь в России превращался, таким образом, в некий суррогат нации, её опосредствование."

"Государство Нового времени наносит поражение религии. Но одновременно оно обретает собственную «внутреннюю религию», свою душу — идеологию, что закрепляет его всеобщность."

"Возникновение идеологии знаменует момент образования нации. Нациогенез поэтому есть сущность любой идеологии, а не только национализма."

"В СССР вместо нации возникло специфическое образование, получившее название «новой исторической общности — советского народа», которая была не чем иным, как преднацией".

"Реально эта общность держалась благодаря распространению «коммунистической религии» и определялась как некое «идеологическое и психологическое единство» советских людей. Стоило рухнуть коммунизму, и советский
народ перестал существовать".

"Здесь мы подходим к очень важному обстоятельству. Следовало бы признать, что поскольку в России / Советском Союзе нация так и не сформировалась, то в ней никогда не существовало идеологии в её строго научном понимании. В рамках описанной выше предмодерновой культуры сформировалась своеобразная протоидеология, своего рода промежуточная форма между религией и идеологией, — большевизм."

"Было бы ошибочным и слишком поверхностным видеть смысл перестройки лишь в разрушении коммунизма. Перестройку вообще нельзя рассматривать как самостоятельную фазу исторического процесса. Это отнесенный во времени на несколько десятилетий действительный итог октябрьского переворота. (Ну да, действительно: деды-большевики силой отняли землю у крестьян, а их внуки, сидя сейчас в сельсоветах, распродают эту награбленную землю направо и налево.)

По сути, Россия, начав преобразования в середине 80-х годов прошлого века, совершила завершающий рывок к своему Новому времени. В течение нескольких десятилетий в рамках советской протокультуры вызревали отношения и институты модерна. Когда же этот эмбриональный период развития закончился, новые отношения обнаружили себя и начали активно уничтожать более не нужную промежуточную оболочку."

"К середине 80-х годов в форму коммунизма облекался уже не большевизм, а нечто иное. В это время в советском обществе зарождаются и укрепляются опосредованно буржуазные отношения. Соответственно, и коммунизм мимикрировал в опосредованную форму выражения либеральной идеологии.

Либеральное перерождение коммунизма происходило поэтапно. Вначале рационализация коммунизма потребовала нового подхода к критике либерализма; вместо огульного отрицания он подвергался подобию рационального анализа. Такая критика незаметно стала формой массового усвоения либеральных ценностей. Вскоре это усвоение приобрело более откровенный характер: в коммунистическую доктрину по-русски встраивались квазилиберальные идеи, такие как «социалистический рынок», «социалистическая законность», «права человека при социализме» и т. д.

По сути, шло заимствование элементов чуждой идеологии, сопровождаемое обязательной оговоркой, что в рамках социализма эти идеи имеют совершенно иное звучание. На определенном этапе количество таких заимствований привело к рождению нового качества, и Россия получила своеобразный вариант коммунистического либерализма.

Андропов уже вплотную подходит к идее реорганизации отношений собственности, в научной литературе начинает обсуждаться тезис о «социалистическом правовом государстве»."

"Российская идеология рождается в негативной форме как отрицание (критика) коммунизма, являющегося формой выражения большевизма; затем антикоммунизм должен будет перерасти в стадию апологии нации-
государства (и потому радикальный национализм на определенном этапе будет практически неизбежен, вплоть до самых крайних форм); рано или поздно эта идеология кристаллизуется в виде либеральной системы взглядов на гражданское общество и государство."

"В Европе образование особого «среднего класса» свидетельствовало о том, что формирование идеологии вошло в завершающую фазу. Европейский средний класс — это носитель идеологии. В коммунистической России прототипом этого среднего класса выступала, разумеется, советская интеллигенция".

"Советская интеллигенция изначально сложилась как класс, материально и духовно зависимый от государства.
Если представитель европейского среднего класса — самодеятельный «ремесленник-интеллектуал», то советско - российский интеллигент — это, если воспользоваться формулой Ильфа и Петрова, «пролетарий умственного труда».

"Интеллигенцию явно начинает все больше страшить вроде бы полученная ею самостоятельность, обратной стороной которой кажется ненужность этого класса (или прослойки — на большевистском языке). Выясняется, что в новых общественных отношениях она вряд ли сможет выжить, будучи предоставленной самой себе. Поверхностное отвращение к власти, всегда считавшееся фирменным знаком российской интеллигенции, испаряется; его замещает инстинктивный страх перед будущим без той тоталитарной государственности, которую можно было, беспрерывно порицая и осмеивая, обслуживать." (Тут наиболее яркий пример - Александр Проханов со своей газетой "Завтра". Сначала он был самым непримиримым и беспощадным критиком постсоветской власти, а ныне поёт соловьиные трели этой самой власти.)

Неуверенность в будущем и подсознательное (у многих) стремление восстановить привычную для себя среду обитания мотивируют поведение лидеров общественного мнения из числа интеллигенции. Чем долее продолжается ее кризис, тем больше истерии, аффекта в самовыражении. Вот описание встречи с президентом, данное драматургом В. Розовым, которого трудно упрекнуть в интеллигентофобии: «То, что произошло с ними (участниками встречи. — В. П.) в этот день, нельзя назвать иначе как дьявольским наваждением... Так перед главой государства не пресмыкались ни при Хрущеве, ни при Брежневе... Я был ошеломлен тем, что слышалось со всех сторон: „Накажите ваших противников", „Снимите их с должностей", „Закройте ненужные вам издания"»    (Мегаполис-экспресс. 1993. № 11.)."

"В годы так называемой перестройки номенклатура вежливо и с умыслом отошла на второй план, предоставив интеллигенции главную роль в драме под названием «разрушение тоталитарной системы». В среде активных участников этой гигантской постановки родилась иллюзия, что именно интеллигенция превращается в посткоммунистическом обществе в правящий класс.

Однако иллюзия постепенно развеялась, когда на постсоветском пространстве ярко обозначились подлинные "хозяева жизни". Интеллигенция осознала, что её использовали как "прокладку". Использовали и выбросили за ненадобностью.

Всё это вместе подталкивает массу интеллигенции к тому, чтобы в новых условиях заниматься хорошо знакомым делом — апологией власти, однако на сей раз не с затаённой брезгливостью, а открыто и чистосердечно."

«Русская интеллигенция вступает, возможно, в самый мрачный период своего существования», — пишет литературовед М. Берг.

"Антиимперские ориентации сегодняшних радикальных демократов (нацдемов типа Алексея Широпаева) — очередная превращенная форма русского православного мессианства. В начале нашего века коммунизм стал формой, в которой русское мессианство совершало мировую экспансию; в конце его оно может проявляться и как изоляционизм.

За вполне рациональными рассуждениями о необходимости покончить с Россией как империей (империей в том числе и как формой, исторически предшествующей нации-государству), о праве народов самостоятельно определять свою судьбу и т. д. стоит иррациональное восприятие окружающего мира как «гири на шее России». (Логика здесь примитивная: Россия израсходовала себя в панславизме, в Средней Азии; чтобы ей реализовать себя, надо насильно избавиться ото всех — перевести на расчеты в долларах, лишить военной помощи и т. д., надо отгородиться от ненужных России проблем. А заодно — наказать ослабивших своих связи с Россией, дав понять, что они потеряли.) Это всё то же мессианство, только в упадочной форме."

"В современной российской жизни много политики. В политических реформах видят чуть ли не панацею от всех бед, поразивших общество. Но всё более ясным становится то, что это лекарство не соответствует характеру болезни. Положение, в котором очутилась Россия, сложнее, чем просто экономический и политический кризис. Мы присутствуем (участвуя, разумеется) при нравственной деградации общества. Из этой глубины нельзя вырваться при помощи чисто экономических и политических мер. Подобное лечится подобным."

"Мы долгое время слишком много внимания уделяли внешним регуляторам общественного поведения и слишком мало думали о внутренних (некоторые из нас, впрочем, о существовании последних не догадывались). В нашем сознании сложился культ социальных, точнее, социалистически-правовых норм. В нормальном же состоянии общества роль социальных, внешних норм, думается, более скромна, чем кажется на первый взгляд: человек сам в основном регулирует свое поведение. Наивно полагать, что миллионы людей не крадут, не убивают, не нарушают, в конце концов, правил дорожного движения лишь потому, что существуют уголовный и административный кодексы. Страх перед наказанием и даже общественное мнение не в состоянии предотвратить массовых беззаконий. Существует другая, во много раз более могучая сила — нравственная традиция, передающаяся из поколения в поколение, впитываемая с молоком матери. Когда эта традиция ослабевает, никакое государство и никакое право не могут удержать порядок, в т. ч. политический."

"Российская интеллигенция выносила в себе великую утопию о прогрессе, который может быть достигнут
лишь при помощи усовершенствования общественного строя.

Однако вставшее на позиции воинствующего атеизма большевистское государство вскоре убедилось в поспешности своего стремления выбросить мораль на свалку истории. Править обществом лишь при помощи насилия не дано было никому, даже большевикам. Так на исторической сцене появляется коммунистическая мораль.

Сегодня можно посмотреть на знаменитую речь В. И. Ленина на III съезде комсомола под другим углом зрения. Была сделана титаническая попытка, в принципе отринув нравственность, привить народу искусственные нравы, некий суррогат этики, нашедший впоследствии трагикомическое воплощение в Моральном кодексе строителя коммунизма.

В течение семидесяти лет этот суррогат не без успеха использовался властью в мобилизационных целях. На власть и коммунистическую идеологию оказалась замкнута вся система нравственного регулирования. Ирония истории заключалась в том, что разрушение этих принципиально безнравственных власти и идеологии неизбежно приводило к окончательному и бесповоротному уничтожению нравственных устоев общества.


Новые элиты появятся в России только тогда, когда изменится нравственная ситуация в обществе.

Только тогда элиты в России станут действительно новыми и появятся настоящие новые русские люди."
Tags: историософия
Subscribe

  • о самом главном

    Самое главное в жизни любого человека - выход на "плато", которое называется индивидуальностью, личностью. Как выйти на это…

  • Про образовательные ваучеры.

    Митрополит Иларион предложил сравнять зарплаты чиновников и учителей. "Им надо быть ближе к народу", - подчеркнул глава Отдела внешних…

  • О бессознательной избирательности любви.

    Прочитал только что интересную статью у caballo_marino в О бессознательном. " Детский сад у меня не совсем под окнами, но акустика…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments