Хрестьянин (ltraditionalist) wrote,
Хрестьянин
ltraditionalist

Реставрация вместо реформации. 4.

СТАРОЕ В НОВОЙ РОССИИ:
ГОСУДАРСТВО ДИКТАТУРЫ БЮРОКРАТИИ

Старым в посткоммунистической России оказывается то, что выглядит совершенно по-новому, — государственная власть. Победа «демократии» в России невероятным образом обернулась очередной победой русского государства над русским обществом.

Всё посткоммунистическое общество, взятое в целом, является старым обществом. Взглянув под определенным углом зрения на сегодняшнюю Россию, можно легко обнаружить узнаваемые черты старого строя во всех сферах общественной жизни от экономики до политики.

Тезис «в России все изменилось» сегодня так же справедлив, как и тезис «в России все осталось по-прежнему». В этом одна из главных загадок нашего времени. Старое никогда не сдавало в России позиции быстро. Но на этот раз, в сравнении с потрясениями 1917 года, старому миру удалось сохранить себя непосредственно. Для старой элиты «демократические» преобразования не обернулись ни перераспределением собственности в экономике, ни поражением в правах в социальной сфере, ни декоммунизацией (наподобие денацизации) в политике.

Номенклатурная собственность и номенклатурные привилегии были конвертированы в частную собственность и частные привилегии. Номенклатурная власть осталась номенклатурной властью, сбросив свою идеологическую оболочку.

Партийная и административно-хозяйственная элита вместе с теневыми дельцами старого общества преобразовали себя в новых русских и остались привилегированным классом. Государство, также оставшись прежним, по сути изменилось лишь в той степени, в какой изменился класс, с которым оно было связано.

В своей повседневной жизни россиянин оказался совершенно незащищенным перед бюрократической гидрой, в виде которой предстало перед ним современное государство. Гигантская административная машина, начиная Президентом и заканчивая Участковым (именно с большой буквы), сама устанавливает правила своего поведения, сама определяет, кто прав, а кто виноват, сама же решает, кого карать, а кого миловать.

Парламент фиктивен, суд неправеден, администрация едина и неделима. Победить систему можно, только если она сама с этим согласится, так как она властвует монопольно. И, как всегда, столичное чиновничество есть апофеоз русского бюрократизма.

Даже во времена расцвета самого махрового государственного терроризма коммунистическая власть имела ряд весьма специфических ограничителей. Не переоценивая их значения, о них нужно упомянуть, чтобы картина была более объективной.

Во-первых, коммунистическое государство никогда не претендовало на то, чтобы выступать от своего собственного имени. Оно было носителем идеологии. Делая всех вокруг рабами, сама власть находилась в идейном порабощении. Она действовала в рамках определенных квазирелигиозных канонов и не могла выйти за пределы мистического круга, очерченного коммунистической догмой.

Поэтому сказать о советской власти, что она была самостоятельной и самодостаточной, можно только с очень большой натяжкой. Никогда бы в советскую эпоху лозунг «государственность превыше всего» не смог получить права гражданства в России. Советский чиновник был не просто бюрократом, но служителем коммунистического культа, что и накладывало на него определенные ограничения.

Всё упрощающая формула «государство — это бюрократия», при которой власть сама себе и источник вдохновения, и высший судия, смогла утвердиться только в наше время.

Во-вторых, культовый характер государства в эпоху коммунизма предполагал наличие профессиональных служителей культа внутри самой властной машины.

Тем самым было задано некое убогое внутреннее разделение властей на партийную, с одной стороны, и советскую и хозяйственную — с другой.

Определенная конкуренция двух этих бюрократических монстров предоставляла несчастным жителям мизерную щель, в которую они иногда могли выскользнуть, спасаясь от вездесущего государства. Посткоммунистическое государство, избавившееся вместе с КПСС от уродливого коммунистического разделения властей, но
так и не разделившееся до конца на законодательную, исполнительную и судебную власти, оказалось значительно более монолитной и гомогенной организацией, чем прежний режим.

После крушения советской системы на её месте оказались хорошо организованная постсоветская бюрократия и множество свободных, ничем между собой не связанных граждан. Как выяснилось, индивидуальная свобода, даже самая широкая, бесполезна, если у государства сохраняется монополия на организацию. Пока власть остается единственной организованной силой в обществе, каждый отдельно взятый гражданин перед нею бессилен.

Таким образом, если абстрагироваться от внешней стороны дела, то следует признать, что посткоммунистическое государство более свободно, чем его предшественник, более внутренне сплочено и, к тому же, пока обладает монополией на социальную организацию. Поэтому оно выступает по отношению к обществу как более самостоятельная, хотя и менее демоническая сила, чем тоталитарная власть. И именно поэтому посткоммунизм, а не коммунизм является эпохой апофеоза бюрократии в России. Наконец, государство служит не богу, не самодержцу, не коммунизму, а самому себе.

Взлет бюрократии навевает имперские сны. Внутренне бюрократия стремится к максимальной консолидации, внешне — пытается построить общество по своему образу и подобию. Поэтому внутренним лозунгом государства эпохи посткоммунизма становится «построение властной вертикали», а внешним — «единая и неделимая Россия». Иерархическое построение общества сверху вниз становится навязчивой идеей власти. Неоимпериализм становится естественной политической оболочкой нового российского бюрократического государства.

НОВОЕ В СТАРОЙ РОССИИ:
«ГРАЖДАНСКОЕ ОТЧУЖДЕНИЕ»

Новым в посткоммунистической России является то, что, кажется, несильно изменилось, — люди. Незаметно для себя и окружающих население России превратило себя в ее граждан. Их первым гражданским актом стало отчуждение от собственного государства.

В посткоммунистической России сформировалась прослойка относительно самостоятельных людей, которые могут позволить себе некоторую автономию (материальную и интеллектуальную) по отношению к власти. Эта критически мыслящая прослойка практически полностью отсутствовала в советском обществе.

Проблема, однако, состоит в том, что эта критически мыслящая прослойка вместо того, чтобы влиять на государство, предпочитает от него отгородиться «китайской стеной». Если верно, что государство еще никогда не было столь самостоятельным в России, то верно и то, что граждане никогда не были столь далеки от государства. При возникновении конфликтов новоявленные граждане предпочитают покидать Россию, а не вступать в дискуссию с властью.

В то же время в долгосрочной перспективе позиция этой критически мыслящей массы, если вектор ее отношения к власти изменится, могут иметь для последней более серьезные последствия, чем ропот зависимых от власти (сначала — самодержавной, а потом — коммунистической) русских интеллигентов.

Амбициозность посткоммунистической бюрократии рано или поздно упрется в амбициозность нового русского (не в узком общеупотребительном сегодня значении этого слова), которому трудно будет уже что-либо внушить и чем-либо запугать. И это будущий естественный предел современного бюрократического государства.

Пока счет ничейный. Государство делает, что ему вздумается, а граждане — что им хочется. Но вечно так продолжаться не может. Власть, игнорирующая своих граждан, и граждане, отвернувшиеся от своего государства, либо погибнут вместе, либо перейдут в другой режим взаимодействия.

«ОСНОВНОЕ ПРОТИВОРЕЧИЕ ПОСТКОММУНИЗМА»

Главным политическим противоречием посткоммунистической эпохи является противостояние достигшего высшей стадии в своем развитии бюрократического государства с одной стороны и уже освобожденного, но полностью отчужденного от власти гражданина — с другой. Государство отчуждено от общества, а гражданин — от государства.

Внешним экономическим проявлением данного противоречия является налоговый кризис, (в более широком смысле — инвестиционный кризис), а политическим — кризис государственного единства.

Любое государство существует до тех пор, пока оно в состоянии собирать деньги, необходимые на его содержание. Современное государство, кроме этого, должно быть в состоянии аккумулировать необходимые инвестиции в питающую его экономику. Современное государство не может решить ни первой, ни второй задачи
в условиях перманентного кризиса доверия к правительству.

Основы недоверия к нынешней власти коренятся в самой природе этой власти. Самодостаточное бюрократическое государство не дает обществу гарантий игры по правилам. Не получившее правил игры общество начинает играть по своим правилам, в которых для государства места нет.

Поэтому правительство в современной России вынуждено действовать, пребывая в состоянии непрекращающейся войны с обществом. Это, в свою очередь, резко сужает поле для экономического маневра. Из всех доступных рычагов воздействия в руках правительства остается один — экономическое насилие. Общество отвечает на насилие саботажем. Казна пустеет, инвестиции оседают за границей.

Из этой ситуации для бюрократического государства есть два выхода: либо восстановить целиком репрессивный аппарат в его самом суровом виде (что невозможно, так как подвластный контингент радикально переменился, о чем выше указывалось), либо остаться без денег (что и происходит).

Отсутствие правовой определенности в отношениях между государством и гражданином создает питательную среду для террора. Гражданин, разуверившийся в своей способности влиять на государство правовыми средствами, прибегает к индивидуальному террору. Власть, загнанная в угол, отвечает государственным террором.

Не обладая необходимым кредитом доверия, руководство страны относится к обществу как ко враждебной среде, управлять в которой можно, только опираясь на всеобъемлющий контроль и силу.

Реальная стабилизация общественной жизни в России станет возможной только тогда, когда начнет преодолеваться конфликт (отчуждение) между государством и гражданином. Их противостояние парализует развитие посткоммунистического общества и является главным источником напряженности.

Власть видит простое решение проблемы отчуждения гражданина — в подчинении его себе. Ее подход к стабилизации нацелен на максимальное сохранение себя и своего политического курса. Поэтому инициируемая ею стабилизация по необходимости есть стабилизация бюрократическая и неоимперская.


Экономическая политика государства все больше упрощается, превращаясь, в конечном счете, в фискальную политику. Это понятно, учитывая состояние казны.

Но налоги — это проблема не правовая, а политическая. Платить или не платить — это вопрос доверия и отношения к власти.

Власть если еще не понимает, то скоро поймет, что заставить платить налоги, не превратив страну в тюрьму, невозможно. Народ всегда упорнее и изобретательнее своего правительства. И пока этот народ в массе своей не признает разумность налогообложения, все полицейские меры будут приводить лишь к ужесточению
сторон.

В русской культуре много противоестественных сочленений. Одно из них — соединение общества, тяготеющего к западному типу, с государственностью восточного типа.

Вместе с уже едва теплившейся верой в коммунизм исчезла вера во что бы то ни было, и Россия оказалась в культурной «гравитационной ловушке» — ведь вера есть стержень культуры, даже когда это вера в отсутствие веры. В культурном поле с нулевым зарядом коридор возможностей искривился, образовав замкнутый круг. По этому кругу бегут люди в стремлении догнать передовое человечество и не замечают, что вместо дорожки стадиона под ногами у них лента тренажера.

В последние годы стало принято говорить о России как о переходном обществе. Между тем гораздо больше оснований назвать современное русское общество не переходным, а промежуточным. И не только потому, что это нас к меньшему обязывает, но и потому, что это больше соответствует действительности.

Мы столько рассуждали о цивилизациях и цивилизационном подходе, что сложилось впечатление, будто люди не могут существовать вне цивилизаций. К сожалению, это неверно. Конечно, как правило, цивилизации живут дольше людей. Но бывает, что люди переживают свою цивилизацию. Именно такое «счастье» выпало нынешнему поколению россиян.

В истории многих культур цивилизации поочередно сменяли друг друга, образуя огромные эпохи, нанизанные, как бусинки, на единую нить исторического развития. Современный Китай покоится как минимум на трех цивилизационных пластах. Колыбелью нескольких цивилизаций была и Европа, и та же Россия. Однако окончание одной эпохи вовсе не означает, что вслед за ней автоматически начнется другая. Это еще нужно заслужить. Может случиться, что новая эпоха и вовсе не наступит. А может быть и так, что само ожидание новой эпохи станет отдельной эпохой. Некоторые народы живут в таком ожидании веками...

Вынужденные существовать на подобных цивилизационных стыках и изломах люди пытаются как-то организовать свою «промежуточную» жизнь. В результате возникает промежуточное общество — общество, которое в силу обстоятельств выпало из одного культурного (цивилизационного) поля и еще не включилось
в другое. Это конгломерация людей, объединенных общим культурным прошлым, но в настоящий момент не связанных между собой духовно. Это популяция, обитающая в жерле потухшего вулкана.

Политические революции, будучи естественной составляющей повседневной жизни промежуточных обществ, не в силах изменить их природу. Поэтому сколько бы «цветных» бунтов ни сотрясало Украину, Грузию, Киргизию и далее по списку, дореволюционные бюрократии будут неизменно восставать из праха, как только осядет революционная пыль. И так будет до тех пор, пока тем или иным образом не завершится промежуточная эпоха.

Революция расчистила экономическое пространство для современных форм собственности, которые были и по своим базовым параметрам до сих пор остаются капиталистическими, т. е. основанными на инвестировании капиталов в создание предприятий, предполагающих использование современных технологий с целью получения прибыли. Именно такая экономика в конце концов и возникла в СССР, но с одним существенным
уточнением — единственным субъектом капиталистической деятельности в обществе стало государство.

В экономическом смысле советский «социализм» был капитализмом с государством как монопольным инвестором и предпринимателем, управляющим корпорацией под названием «СССР».

Налицо очевидное сходство между внутрикорпоративной политикой ТНК и советской моделью управления, в т. ч. в части гипертрофированного роста влияния внутрикорпоративной бюрократии; нацеленности системы на достижение формальных экономических показателей, зачастую в ущерб реальному делу; искусственного
замедления процесса принятия решений в угоду личным амбициям и т. п. В свою очередь, неутихающие скандалы с «Энроном», «Пармалатом», «Артуром Андерсеном», «Тайко» и другими флагманами мировой экономики наглядно показывают, что и капитализму «ничто социалистическое не чуждо»...

«Социалистическая» форма собственности на деле оказалась мифом, иллюзией, пропагандой. Октябрьская революция, какими бы лозунгами она ни оперировала, в действительности дала толчок развитию капитализма в России. Она кровавым и бандитским способом решила проблему многоукладности российской экономики, уничтожив практически все архаичные уклады, вытоптав поле патриархальной земельной собственности и положив конец существованию русского «неолитического» крестьянства. Другой вопрос, чем она это поле засеяла?

Это был выморочный капитализм — без буржуазии, роль которой взяло на себя чиновничество; без крестьянства, превращенного в сельский пролетариат на государственных агрофирмах; без среднего класса, замещенного интеллигенцией. Тем не менее это было современное капиталистическое предприятие, оказавшееся способным меньше чем за столетие преобразить страну и создать мощную промышленную базу.

За почти 80 лет своего существования система государственного капитализма в России проделала громадную эволюцию. В рамках этой эволюции можно отчетливо разглядеть две тенденции: к загниванию и к перерождению.

Тенденция к загниванию проявилась сразу же, как только система госкапитализма выполнила свою первичную историческую миссию уничтожения многоукладности экономики и перед ней вплотную встала задача перехода из режима кризисного управления в режим нормального оперативного управления экономикой. Монополизм, который в кризисных условиях помогал добиваться невиданных в истории результатов, превратился на этом этапе в тормоз для развития. Организованная наподобие международного капиталистического синдиката советская экономика, не имея конкуренции на внутреннем рынке, была лишена даже тех минимальных стимулов к изменению, которые имеют сегодняшние ТНК. Восполнить их недостаток идеологическими и политическими мерами оказалось невозможно.

Тенденция к перерождению возникла практически одновременно с тенденцией к загниванию. Она затронула прежде всего «капитанов» советской экономики, которые, действуя от имени государства, стали преследовать свои частные (личные и ведомственные) интересы. Ведомственная разобщенность шла рука об руку с фактической приватизацией, в рамках которой советский менеджмент постоянно переходил черту, отделяющую управление государственной собственностью от управления собственностью частной. И чем чаще ему напоминали о существовании этой черты, тем больше росло его раздражение против режима. Бюрократия стремилась не только по своим функциям в обществе, но и по своему статусу, в т. ч. юридическому, стать буржуа.

К концу 1970-х годов советская экономика сама, без всякого постороннего вмешательства, созрела для «разгосударствления» системы госкапитализма. С одной стороны, и это главное, она теряла темпы роста вследствие абсолютной монополизации. С другой — развитие системы хозрасчета подошло к той грани, за которой уже маячили очертания приватизации.

Главной экономической проблемой была не приватизация, а демонополизация экономики. Требовалось возродить конкуренцию на внутреннем рынке, двигаясь от государственного капитализма к современному капитализму крупных публичных корпораций. Приватизация в этом случае тоже, конечно, не исключалась.
Но у нее должны были быть не основные, а вспомогательные функции. Прежде всего, она была призвана разгрузить государство от ответственности за функционирование потребительского рынка. Об ускоренной приватизации флагманов экономики, составлявших в России костяк капиталистического производства, не могло
быть и речи. Здесь приватизация ничего не прибавляла ни в практическом, ни в теоретическом плане.

(В принципе, всё верно. Но мне хотелось бы добавить здесь то, что Владимир Пастухов обходит стороной. Я имею в виду земельный вопрос. Собственно, подлинная демонополизация экономики могла произойти в постсоветской России только при условии деколлективизации. Вместо бумажек-ваучеров требовалось раздать людям всю землю и упразднить все сельские советские администрации к чёртовой матери, которые  превратились в скопища паразитов, или пауков). Только в таком случае в России появились бы миллионы таких как Герман Стерлигов, живущих на своей земле, занимающихся своим делом и богатеющим - кто на производстве масла, кто на выращивании кур, кроликов, овец, и т. д. и т. п.


У людей были огромные деньги на сберкнижках, которые все сгорели либо были потрачены на еду, которая подорожала в десятки раз буквально в одночасье. Вместо этого можно было эти деньги, что называется сейчас модным словом, стерилизовать. Разрешить приватизацию, но не Магнитогорского металлургического комбината, а коровника, птицефермы, маслобойни, сыродельни, колбасного цеха и т. п.). И вот эти деньги заработали бы в мелком и частном бизнесе. И миллионы людей приобщились бы к частному предпринимательству совершенно естественным путем. Некоторые из них, безусловно, прогорели бы, но некоторые бы начали расти и развиваться. И они бы воспринимались не как грабители, которые получили какой-то Норильский никель или ту же Магнитку, потому что так фишка легла, в виде ваучеров, в виде залоговых аукционов, а вот они собственным трудом и умением построили свой бизнес и разбогатели. А потом уже, по истечении какого-то довольно большого количества лет, когда появился национальный русский капитал, уже можно было бы приватизировать и крупную собственность, продавая ее за реальные деньги русским же капиталистам.

Но по этому - естественному - пути не пошла постсоветская номенклатура. Почему? Потому что развивать национальный капитал, развивать производство - значит рубить сук, на котором эта номенклатура сегодня сидит. Любой вариант свободного рынка её не устраивает, ибо самостоятельный капиталист кинет чиновника через колено.
)

Была допущена исключительная по своей глупости ошибка. Поставив задачу построить в России капитализм, «прорабы перестройки» первым делом снесли уже капиталистическую по своей природе экономику. Вместо демонополизации был проведен полномасштабный демонтаж. Но свято место, как известно, пусто не бывает. Поэтому на месте пусть государственной, но капиталистической экономики возникла другая экономика, которую только очень большие оптимисты решатся назвать капиталистической.

Социалистический застой сменился воровским. Советская экономика жила распределением, бандитская — перераспределением.

Фактически бесплатная приватизация отдала советскую экономику в руки тех, кто был готов к присвоению «социалистических» активов, но не был готов к управлению капиталистическим производством. В экономике России возобладал торговый капитал, т. е., по сути, докапиталистическая форма хозяйствования. Стержнем экономической жизни стало не производство, а перепродажа активов. Таким образом, не при коммунизме, а именно сейчас в эволюции российской экономики впервые за многие столетия был сделан шаг назад. Реформы привели к переходу от государственного капитализма к докапиталистическим формам организации экономической жизни, к торговому и авантюристическому (по выражению М. Вебера) капиталу. Поэтому нет совершенно ничего удивительного в том, что за ними последовал экономический коллапс и застой.

Броуновское экономическое движение создает в России видимость организованной экономической жизни. Функционируют экономические институты, укрупняются и разукрупняются предприятия, покупаются и продаются активы, но ощутимого экономического роста нет. Его и не может быть, ибо нет капитализации. А капитализации нет, поскольку нет действительного капитализма, культуры капиталистического производства. Есть всеохватная общенациональная спекуляция — материальными и духовными ценностями, вещами и человеческими отношениями, оптом и в розницу, в семье и в обществе, на работе и дома. Именно она определяет и дух современного российского общества, но это не дух капитализма. Сама по себе спекуляция рождает лишь спекуляцию. Плоды экономической активности уходят сегодня, как вода в песок, в офшоры, в особняки, в предметы роскоши, — куда угодно, только не в капитализацию национальной экономики. Торговый капитал не умеет, не может и не хочет развивать в России современное капиталистическое хозяйство.

Обрушенная приватизацией российская экономика потеряла вектор развития. Она суетится на обочине мирового экономического процесса и не в состоянии уже самостоятельно вернуться на проезжую часть. Для этого нужен политический тягач.
Tags: историософия
Subscribe

  • Пятидесятница афоризмов.

    1. Каждый человек на ниточке висит, бездна ежеминутно под ним разверзнуться может, а он ещё сам придумывает себе всякие неприятности, портит свою…

  • Пятидесятница афоризмов.

    1. Толпа никогда не стремилась к правде, она отворачивается от очевидности, не нравящейся ей, и предпочитает поклоняться заблуждению, если только…

  • Цитата дня.

    Важно знать, что когда огромная масса народа недовольна своим правительством, то это самое правительство начинает думать о собственной…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments