Хрестьянин (ltraditionalist) wrote,
Хрестьянин
ltraditionalist

Categories:

Цивилизация комфорта против мира жертвы

Часть 2.
"Впрочем, не стоит думать, что всякое атеистическое самосознание лишено жертвенности и сводится лишь к потребительству и гедонизму. Возьмём, к примеру, мотивацию красных в Гражданской войне 1917–1923 годов. Вполне очевидно, что понесённые жертвы были совершенно несообразны прагматическим интересам каждого отдельно взятого рабочего или крестьянина относительно передела собственности. То есть люди шли на жертвы не ради конкретных материальных благ, а ради идеи, причём идеи, не предполагающей личного воздаяния даже в загробном мире. В основании красного дела (не путать с научным марксизмом) лежало своеобразное желание пострадать за весь мировой рабочий класс, за всех трудящихся и обременённых. Признаки такого рода идеалистической, немотивированной рациональными и прагматическими мотивами жертвенности мы можем видеть даже в буржуазных революциях, а уж тем более, во всех национально-освободительных движениях.
Ещё более ярко принцип жертвы проявился в Великой Отечественной Войне. Даже сами речевые обороты типа «20 миллионов жизней, принесённых на алтарь Победы» прямо указывают на то, что выжженное воинствующим атеизмом поле стало стремительно «зарастать» самопальной «естественной» религиозностью, родственной язычеству с характерно религиозным пониманием смысла жертвы. Подстать тому и памятники, воздвигнутые по итогам войны. Скажем, памятник Неизвестному Солдату. Всем понятно, что изображённого в бронзе Неизвестного Солдата как конкретной личности не существовало, что это обобщённый образ, не только аналогичный, но и практически тождественный Марсу, Аресу и Индре – то есть таким же культовым персонификациям воинского архетипа.
Кому же приносят регулярные жертвы цветами и почётными караулами, кому кланяются и перед кем преклоняют колени? Можно, конечно, сказать, что всем павшим героям, чей образ обобщает Неизвестный Солдат. Но с точки зрения господствовавшего в качестве официальной идеологии материализма поклонение и жертвоприношение реально существовавшему мёртвому человеку имеет не больше смысла, чем поклонение обобщённому архетипу воина. Нужны ли эти цветы, венки, минуты молчания, почётные караулы и иные жертвы (а ведь по существу это именно жертвы) мёртвым? Очевидно, нет. Как и всякая жертва, она имела значение как таковая – причём именно для тех, кто её приносит, а не для тех, кому она приносится. И это значение вполне верифицируемо и материально ощутимо: как только культовое значение Победы перестало скреплять историческую общность под названием «советский народ», так незамедлительно рухнула вторая мировая сверхдержава. Этно-демографические и геополитические последствия этой катастрофы будут пребывать фактом, данном в непосредственном ощущении, ещё весьма длительное даже в историческом масштабе время.
Не будет преувеличением сказать, что всякая вообще идея, начиная с вращения Земли вокруг Солнца и заканчивая политическими идеологиями, обретала исторический вес и значение в меру тех жертв, которыми эта идея была оплачена. Примечательна в этой связи формулировка Ф.М. Достоевского из его «Записной тетради»: «Кровь. «Только то и крепко, подо что кровь протечет». Только забыли негодяи, что крепко-то оказывается не у тех, которые кровь прольют, а у тех, чью кровь прольют. Вот он — закон крови на земле». И в самом деле, сила и жизненность идеи оказывается, прежде всего, функцией не её логической непротиворечивости и соответствия объективной реальности, а той жертвы, которая во имя этой идеи приносится. Самая сумбурная и вздорная на вид идея может стать мощной силой истории, если она овладевает группой жертвенных и преданных ей адептов. И, напротив, самая верная, точная и нужная идея может остаться лишь предметом никчёмных салонных словопрений, если нет людей, готовых оживотворить её своей кровью.
Поэтому глубоко закономерно то, что в мире победившей толерантности, в котором за идею стало не нужно платить не только жизнью и кровью, но даже карьерой и материальной успешностью, идея оказалась полностью обесценена. В самом деле, если за выраженную и высказанную идею нет необходимости расплачиваться, то открывается полная свобода генерации и озвучивания любых идей сколь угодно низкой ценности. Возникающий в результате «белый шум» начисто исключает ту тишину, в которой осмысленное слово может прозвучать и быть услышано. Но самое главное, что в мире всеобщего безответственного словоговорения даже самая правильная и адекватная идея оказывается не просто заглушена фоновым шумом, но и обесценена тем, что она уже не подлежит воплощению (ибо всякое воплощение возможно лишь путём мобилизационного напряжения, т. е. принесения жертвы). Следовательно, в безжертвенном мире даже самое правильное слово превращается в праздное резонёрство. Жизнь, лишённая жертвенного усилия, движется своим чередом индифферентно к пассивной человеческой рефлексии – и поэтому степень адекватности этой рефлексии становится совершенно неважна с практической точки зрения. И отсюда открывается дорога к полной равноценности истины и лжи, последовательной стройной теории и спонтанного бреда, рационального и иррационального, обоснованного и необоснованного, доказанного и недоказанного. Утрачивается всякая объективная мера оценки, и достигается состояние усталой пресыщенности и полного равнодушия, если не сказать тошноты и отвращения ко всякой вообще мысли, идее, концепту или слову. Каждый пытается самовыразиться и надрывает глотку, чтобы перекричать окружающий «экстравагантный ансамбль» – и чем более надрывается каждый, тем больше общий шум и тем невозможнее его перекричать.
Цивилизация, основанная на отрицании жертвы, неизбежно отрицает любую мобилизацию, любой коллективный волевой импульс. И именно тогда, когда логика максимизации комфорта, логика чистого индивидуального прагматизма достигает своего полного торжества – именно тогда открывается во всей полноте смысл отвергнутого принципа жертвы. Потому что в мире, в котором не осталось ничего, за что можно умереть, не остаётся и того, ради чего стоило бы жить. Само воспроизводство жизни требует жертвы. Нежелание жертвовать своим комфортом, своими удовольствиями, своим временем и успехом исключает как деторождение, так и семью вообще. Современный человек, не видящий смысла жертвовать своим комфортом, не заводит детей вовсе или, если заводит, то одного, редко – двух. Не желая жертвовать своей свободой и своими удовольствиями, он не связывает себя узами брака и половой морали. В конечном счёте, отрицание смерти и крови во имя комфорта и личного благополучия, с неизбежностью отрицает и всякий смысл жизни и, следовательно, и саму жизнь. Цивилизация комфорта, начавшаяся с отрицания якобы всего, противоречащего интересам жизни (войн, революций, перенапряжения и тяжёлого самоотверженного труда, любых идей, предполагающих принесение в жертву человеческой жизни, свободы или просто комфорта) с неизбежностью вырождается в цивилизацию смерти – цивилизацию контрацептивов, абортов и извращённых бесплодных наслаждений, с неизбежностью ведущих в конечном счёте к пресыщению и отвращению от жизни. Смерть, отвергнутая в своей естественной форме, возвращается в форме извращённой – в наркотической и усыпляющей форме мира расслабляющих и изнуряющих тело удобств и разлагающей разум рекламы.
Не случайно две мировые войны, эпицентром которых стала в первой половине XX века Европа и которые в совокупности унесли порядка 70 миллионов жизней, не привели к демографической катастрофе. В большинстве стран эти колоссальные потери были в течение буквально нескольких лет компенсированы послевоенным всплеском рождаемости – так называемым «бэби-бумом». Жертвенная кровь, пролитая в землю в мировых войнах, обильно взошла новой жизнью. Но по мере того, как порождённый войной импульс угасал, рождаемость падала, и к концу XX – началу XXI века последствия длительной расслабленной комфортной жизни стали катастрофическими: в большинстве европейских стран идёт стремительное вымирание коренных белых наций и их замещение и вытеснение мигрантами из Африки и Азии и их множащимся подобно саранче потомством.
Закономерность, о которой идёт речь, верна не только с духовной точки зрения, но даже и с чисто физиологической. Любой организм, искусственно лишённый стресса, давления со стороны окружающей среды, необходимости защищаться, сопротивляться, бороться, утрачивает жизнеспособность и гибнет много раньше того организма, который, казалось бы, «исстрачивает» себя в постоянном движении, приспособлении и борьбе с неблагоприятными условиями. Все, в конечном счёте, обречены смерти (по крайней мере, физической), и сопротивление ей есть изначальная трагедия индивидуального бытия, ибо смысл этого сопротивления состоит именно в его обречённости. Попытка же избежать этой трагедии, избежать «истачивающей» жизнь вечной и непрестанной борьбы, исключить всё, что требует жертвы и усилия, ведёт к смерти гораздо более быстрым, хотя и незаметным путём.
XX век ознаменовался рождением доктрин, заклейменных как «человеконенавистнические» именно потому, что они в максимальной степени выражали дух жертвы и отрицали «священность» индивидуальной жизни. Первым на свет родился большевизм и, как реакция в ответ на него – итальянский фашизм и германский нацизм. Бенито Муссолини в своей книге «Доктрина фашизма» писал: «Вот вам ещё, товарищи, программа: бороться. Для нас, фашистов, жизнь есть длящаяся и непрестанная борьба, охотно принимаемая нами с большим мужеством и необходимым бесстрашием. (Речь в Риме в 7-ую годовщину основания дружин, 23 марта 1926 г. ; «С. и Р. », т. V, стр. 297). Вот, даже нечто новое для сущности фашистской философии! Когда Финляндский философ недавно просил меня в одной фразе выразить ему смысл фашизма, я написал ему по-немецки: «мы против удобной жизни». (Е. Людвиг. Разговоры с Муссолини. Милан, 1932 г., стр. 190) ». Любопытно, но если вдуматься, то под этой формулой могли бы подписаться отнюдь не только фашисты, но адепты ЛЮБОЙ без исключения доктрины – религиозной, политической, экзистенциальной, начиная от православных аскетов и заканчивая католическими иезуитами и даже просто открытыми сатанистами, начиная с большевиков и заканчивая монархистами, начиная от истовых язычников и заканчивая фанатичными мусульманами. Духовный смысл этой борьбы в каждом случае будет разным, идеи, ради которых ведётся борьба, могут быть как истинными, так и ложными. Различны и формы борьбы, которая может проявляться и как внешняя война, и как в безмолвии проходящая невидимая брань религиозного подвижника. Но одно общее – готовность к борьбе, к жертвованию своим удобством, своим комфортом, своими удовольствиями и, в крайней степени – самой своей жизнью. При всей тотальной идейной противоположности и духовном антагонизме перечисленных доктрин, у них есть нечто онтологически общее – а именно, отношение к жизни как к борьбе и готовность жертвовать комфортом, удобством, а при крайней необходимости и самой жизнью во имя принципа даже в том случае, если этот принцип глубоко индивидуалистичен и эгоистичен (как, например, у сатанистов и атеистических экзистенциалистов).
Всей совокупности самых разнообразных и самых противоположных доктрин противостоит тотальный конформизм и максимально выраженный в постмодернистской культуре принцип полного релятивизма и всеприятия – равнодушно-отстранённое отношение к любой доктрине и любой позиции, представление о бесконечной множественности истин и условности любых (духовных, аксиологических, интеллектуально-логических, эстетических, этических и т. д.) критериев оценки.
В Откровении Св. Апостола Иоанна Богослова, известном как Апокалипсис, Господь говорит: «знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр. 3:15–16). Эти слова наводят на мысль о том, что даже приверженность ложному принципу много лучше, нежели равнодушная равноудалённость. В определённом смысле холодный и горячий оказываются ближе друг другу, чем теплохладный – к любому из них. История знает немало случаев, когда ярые гонители христианства и ревностные язычники, еретики и даже иудеи обращались ко Христу и становились христианскими святыми, подобно Св. Апостолу Павлу. Немало найдётся в церковной истории и случаев, когда святыми становились ужаснувшиеся своих пороков преступники, убийцы, развратники и блудницы. Но едва ли удастся нам найти случай, чтобы не то что святым, а просто искренне верующим стал равнодушно-пресыщенный постмодернист, ненапряжно приемлющий Христианство наравне с буддизмом, оккультизмом, атеизмом, либерализмом и последней телерекламой сникерсов. В определённом смысле искренний и последовательный сатанист, дошедший в своём поиске истины до последних пределов духовного небытия, быть может, лучше и потенциально способнее к осознанию своего гибельного заблуждения, чем в принципе неспособный подняться над уровнем физиологии и быта безверующий обыватель. Сатанист может ужаснуться тому, куда зашёл, и начать искать иной путь; безверующий и бездумный сытый обыватель, равно как и пресыщенный развлекающийся постмодернист (почитающий себя эстетом и интеллектуалом) – вряд ли, ибо он изначально ничего не искал, никуда не шёл и ему, в сущности, нечему даже ужаснуться. Бескомпромиссный, последовательный и самоотверженный поиск истины остаётся подвигом даже тогда, когда обрывается на трагической ошибке. Во всяком случае, онтологическое, антропологическое и экзистенциальное достоинство ошибившегося и не нашедшего несоизмеримо выше достоинства не искавшего.
В своё время Адольф Гитлер сказал: «Из мелкобуржуазного социал-демократа или из профсоюзного главаря национал-социалист никогда не получится, но из коммуниста получится всегда». Комментируя это высказывание, известный американский автор Эрик Хоффер в своей книге «Истинноверующий» отмечает: «Восприимчивость к массовому движению вообще не всегда исчезает в человеке даже после того, как он перестал быть потенциальным истинноверующим, а уже примкнул к какому-нибудь движению. А там, где разные массовые движения бурно соревнуются между собой, — там бывают и такие случаи, когда разные последователи одного движения переходят в другое. Превращение Савла в Павла — не редкость и не чудо. В наше время каждое массовое движение в поисках своих новых последователей видит в разных приверженцах враждебных массовых движений своих потенциальных последователей. Гитлер, например, смотрел на немецких коммунистов как на потенциальных национал-социалистов <…>. Капитан Рем хвастался, что самого ярого коммуниста он обратит в нациста в четыре недели. С другой стороны, Карл Радек смотрел на нацистов-коричнерубашечников (С. А.) как на резерв будущих коммунистов. Из факта, что массовые движения привлекают людей одного и того же психологического типа и одинакового образа мышления, следует: а) все массовые движения соревнуются друг с другом, и если одно из них набирает больше последователей, то другим достается меньше б) все массовые движения взаимозаменяемы, одно движение легко может превратиться в другое: религиозное движение может превратиться в националистическое или в социальную революцию социальная революция — в воинствующий национализм или в религиозное движение националистическое движение может превратиться в религиозное или в социальную революцию».
В предисловии к этой книге Хоффер формулирует свой тезис: «Эта книга — о некоторых особенностях, свойственных всем массовым движениям: будь то религиозные движения, национальные или социальные революции. Книга эта не утверждает, что все массовые движения однородны, но у всех их есть некоторые характерные основные черты, придающие им «семейное сходство». Все массовые движения порождают в своих последователях готовность жертвовать собой и действовать объединенными силами; все массовые движения, независимо от своих программ и доктрин, вызывают фанатизм, энтузиазм, горячие надежды, ненависть, нетерпимость; все они могут в определенных областях жизни вызвать могучий поток активности; все они требуют слепой веры и нерассуждающей верности. Все массовые движения, как бы ни были различны их цели и доктрины, первых своих последователей находят среди людей одного определенного склада и привлекают к себе людей одинакового образа мысли. Хотя различия между фанатичным христианином, фанатичным мусульманином и таким же националистом или между фанатиком-коммунистом и фанатиком-нацистом очевидны, однако в их фанатизме, несомненно, имеется и общее. То же самое можно сказать и о силе, которая толкает их всех к экспансии и стремлению к мировому владычеству. Нет никакого сомнения, что в явлениях, связанных с фанатичной верой, стремлением к власти, к единению, самопожертвованию, — имеется известная общность. Каждое «священное дело» сильно отличается одно от другого — по содержанию и доктрине, но все факторы, которые делают их действенными, однородны. Каждый подобно Паскалю, находившему убедительные доказательства истинности христианства, может найти не менее убедительные доказательства истинности коммунизма, нацизма или национализма. За какое бы «священное дело» ни отдавали свои жизни люди, они, вероятно, в основном умирают за одно и то же. В этой книге говорится главным образом о массовых движениях в фазе их подъема. Именно в этой фазе ведущую роль играет истинноверующий — человек-фанатик «священного дела», готовый для этого дела пожертвовать и жизнью».
Сама книга Хоффера во многом лежит в русле составляющей современный мэйнстрим как либерализма, так и левачества т. н. «критики тоталитаризма» (хотя и отличается от большинства «антитоталитарных исследований» более высоким интеллектуальным уровнем и отсутствием оголтелости). Поэтому неудивительно, что сам автор трактует феномен «истинноверующиго» не только критически, но и негативно, как проявление неудовлетворённости жизнью, причём зачастую искусственно разжигаемой. Иными словами, как некое отклонение от нормального порядка вещей, предполагающего удовлетворяющую человека жизнь. С этим оценочным суждением относительно нормы мы категорически не согласны, но само наблюдение в отношении родового сходства массовых движений нельзя не признать ценным и верным.
Такой взгляд на вещи переворачивает привычные оценочные координаты и означает своего рода «смену вех». Привычный взгляд, в соответствии с которым непримиримыми антагонистами являются радикальные элементы противостоящих доктрин, а центристы (соглашатели, «болото») занимают между ними промежуточное положение, заменяется принципиально новым взглядом. В рамках этого нового взгляда акцент делается на сущностное антропологическое и экзистенциальное родство самых различных в смысле идеологии радикалов и их совместное, совокупное (при полном сохранении доктринальной чистоты каждого из течений и категорическом исключении какой-либо эклектики и смешения между ними) противостояние «болоту». Более того, речь может идти сегодня не только о сущностном сходстве революционеров и фундаменталистов самых разных направлений, но и об объективном совпадении их интересов.
Поскольку матрицей современной цивилизации комфорта является идеологический индифферентизм и подавление любой духовной, идеократической или даже просто эстетической системы ценностей, не вписывающейся в формат потребительства, все силы, заинтересованные в низвержении такого порядка, имеют перед собой сегодня общую цель и некую общую точку взаимопонимания. Коммунисты и монархисты, православные и экзистенциалисты-атеисты, национал-социалисты и хиппи, при всей очевидной разнородности, разнокачественности и безусловной несмешиваемости и неслиянности своих духовных, эстетических и социально-политических идеалов, в одних и тех же социальных катакомбах готовят общее восстание против обезличенного деидеологизированного постмодернистского мира потребления, капитало-, медиа- и технократии. Восстание жизни и смерти против не-жизни и не-смерти, одухотворённого бытия против обессмысленного бытосуществования, идеологических нонконформистских идентичностей против безликого конформизма репрессивно-толерантной Системы, исторического времени против застывшего безвременья, реальности против виртуальности. В конечном счёте, восстание мира жертвы против цивилизации комфорта».

Сергей Строев
Tags: Традиция, кризис современного мира, смысл самопожертвования
Subscribe

  • "Кулаки" и "пролетарии".

    Польша - чисто фермерская страна. Нет там никаких государственных агрохолдингов. И вот, пожалуйста, результат налицо. "У нас структура…

  • Оказывается,

    что Реформация началась с захвата церковных земель. Сильвия Федеричи пишет: Протестантская Реформация началась с массового захвата церковных…

  • С чего начинается нация?

    "Английская нация начинается не с Вильгельма Бастарда, переименованного в Завоевателя, а с Хартии Вольностей, завоеванной вооруженными фермерами…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments