May 4th, 2013

хрестьянин

НАЦИОНАЛ-АНТИФАШИСТСКИЙ УР-ЕВРОПЕЙСКИЙ РЕЙХ ПЕТЕРА ТЁПФЕРА

Немецкий национал-анархист или «национальный антифашист» (nationale antifa), как он себя идентифицирует, Петер Тёпфер (Peter Topfer), наряду с британцем Троем Саутгейтом (Troy Southgate) и французом Хансом Кани (Hans Cany), является ведущим идеологом европейского национал-анархизма и трайбал-футуризма. В своих текстах он часто делает ссылки на соратника Хорста Малера, «национал-марксиста» Рейнхольда Оберлерхера (Reinhold Oberlercher), Гегеля, Штирнера, Эрнста Юнгера, вождя «Младогерманского Ордена» Артура Марауна, немецкого «нового правого» философа Пьера Кребса, главу индоевропейского метаполитического круга «Thule-Seminar», и других. Тёпфер известен также и своей поддержкой историков-ревизионистов, отстаивающих собственное «альтернативное» и порой категорически неприемлемое для либеральной общественности видение Второй Мировой войны, и контактами с палестинскими и иранскими исламистами-антисионистами.

Петер Тёпфер обнаруживает истоки немецкого национал-анархизма в доарийской, задолго до эддической битвы Асов и Ванов, матриархальной Европе (Ур-Европе), в народническом анархизме XIX столетия, в германской консервативной революции 1920-х годов, и, как он отмечает в одной из статей, в «виртовской», возглавляемой видным традиционалистом и ариософом Германом Виртом, оппозиционной группе в НСДАП, которая противостояла грубому «мужланскому» расизму Гиммлера и Розенберга. «Нордический матриархат» Арктиды-Арктогеи, обнаруженный и превосходно описанный Виртом, является для Тёпфера образцом гармонического традиционного общества «Золотого Века».

Национальный анархизм, как он полагает, возник как ответ на логику свирепой капиталистической унификации, отвергающей всякое «территориальное сознание». Человек в ней низведён до состояния послушного винтика в чреве мегамашины. Он становится дрессированным животным или «одномерным человеком» Маркузе, утрачивая полностью этническое самосознание и индивидуализм. Если цивилизация стремится к окончательному объединению и к «финалу истории», то национал-анархисты, напротив, стремятся к «началу истории». Национальный анархизм возвращается к анархизму XIX века с его традиционно-народническими корнями и противопоставляет его безродному лжеанархизму леваков. С другой стороны, как отмечает Тёпфер, национал-анархизм является следствием совершенно нового понимания удовлетворённости относительно существующих политических образований.

Национал-анархизм не отвергает, между тем, иерархию, разделение труда и руководство наиболее способных. Особое место уделяется им общинной коммуникации и личностным взаимоотношениям внутри общины.   Но при этом признаётся и потребность в децентрализации в разумных пределах, дабы избежать чрезмерной эгоистической атомизации общества.

Национал-анархизм, продолжает Тёпфер, является, в некотором смысле, «анти-немецким», ибо он не приветствует державы-гегемоны и их экспансионистскую политику. Однако он ни в коем случае не антинационален, ибо, в отличие от деструктивного космополитизма и глобального капитализма, он бережно относится к свободе и самобытности народов Европы. Национал-анархический взгляд на государства-нации и единую мировую нацию — это антикапиталистическая, антиглобалистская и антиимпериалистическая децентрализация.

Национал-анархисты — это своеобразные «туземцы», аборигены-«пеласги», в глубоком тылу государственников-колониалистов. Подлинная нация, узурпированная государством-нацией, это первоначальная народная анархия, миф о которой потом стал всячески эксплуатироваться в чуждых и антинародных интересах.

Немецкие национал-анархисты/национал-антифа, будучи отрицателями капиталистического государства, выдвигают свой оригинальный проект Империи-Рейха (Bundnis mitteleuropaischer NationenReich»)) как союза народов в Центральной Европе, где народническо-анархическая Германия, вернувшаяся к традиционным истокам Ур-Европы, тем не менее, будет играть главную роль и её язык станет ведущим в международном общении.

Ур-европейские (ureuropaischen) «туземцы» и индоевропейские «цивилизаторы» где-то будут вести переговоры друг с другом, а где-то и тесно взаимодействовать, ведя совместное строительство национал-анархического Европейского Рейха свободных народов. «Туземцам» предстоит нелёгкое общение с «цивилизованными», ибо «туземные» примитивность, оригинальность и простота не всегда будут ими поняты и приняты. Но и «цивилизованным», быть может, придётся когда-нибудь принять условия «туземцев» и стать частью их ур-европейской Ойкумены.
хрестьянин

СВЯЩЕННАЯ ПРИРОДА ЦАРСКОЙ ВЛАСТИ

   Монархия    Любая великая «традиционная» культура характеризовалась наличием сущностей, которые благодаря своей «божественности», то есть благодаря врожденному или приобретенному превосходству оказывались способны представлять метафизический принцип в его живой и действенной форме в рамках этого преходящего мира. К такому роду принадлежал, наконец, в соответствии с сокровеннейшим этимологическим значением этого слова и изначальной функцией Pontifex, «строитель мостов» или «дорог» между природным и сверхприродным. Кроме того, в соответствии с традицией, понтифик отождествлялся с Rex, что соответствовало господствовавшим представлениям о божественной природе царя и жреческой царственности [См. Servius Ad Aened., III 268): «Majorum haec consuetudo at rex esset etiam sacerdos et pontifex» Подобное было, как известно, присуще и народам, изначально жившим на Севере]. Итак, «божественные» цари в своей повседневной жизни воплощали ту реальность, которая находится «по ту сторону жизни». Благодаря своему присутствию, в силу своей «понтификальной» посреднической роли, через вверенные их могуществу обряды и учреждения, основателями и защитниками которых они были, эти цари распространяли свое духовное влияние на мир людей, пронизывая им их намерения, мысли и деяния и воздвигая защитную стену против темных сил низшей природы. Они привносили в жизнь порядок, превращая ее в плодотворный базис для осуществления нечто более высокого, создавая всеобщие предпосылки «преуспеяния», «благосостояния», «счастья».   

   Власть царей и правителей в античном мировоззрении основывалась на их священных и сверхчеловеческих качествах,   из-за которых их почитали, боялись и возвеличивали, и эти качества понимались не как красивый оборот речи, а как реальность. Также как незримое воспринималось как первенствующий и высочайший принцип в противоположность зримому и временному, за такими натурами соответственно признавалось преимущество перед всеми и естественное и абсолютное право на власть. То, что отсутствовало во всех традиционных культурах и появилось как раз только в последующую и уже упадническую эпоху, это профаническое, светское, исключительно политическое представление о власти царя и отсюда идея преимущественного права, которое основывается либо на насилии и честолюбии, либо на природных и мирских качествах, таких как ум, сила, удачливость, мужество, мудрость, забота о всеобщем материальном благополучии и так далее. Еще более чужда традиции идея, что власть царю дается теми, кем он управляет, что издаваемые им законы и его власть являются выражением народного мнения и требуют его одобрения. Напротив, основой любой временной власти служит духовная власть как бы «божественной сущности в облике человека». Манавадхармашастре (VII.8) царь обозначается как «великое божество в человеческом обличье». Египетский царь считался проявлением Ра и Гора. Цари Альбы и Рима были персонификациями Юпитера, цари народов, изначально живших на Севере – Одина и Тиу, ассирийские – Баала, иранские – бога света и т. д. Идея божественного или небесного – как мы увидим, прежде всего, солнечного происхождения, является общей для всех досовременных монархических традиций]. Basilies ieroi: царь больше, чем человек, священная космическая сущность – обладает трансцендентальной мощью, которая отличает его от любого смертного, наделяя его способностью жаловать своим подданным дары, лежащие вне предела человеческой досягаемости и помогая ему совершать соответствующие традиции ритуальные действия, на которые он, как мы уже говорили, обладает преимущественным правом и в которых видели составной элемент подлинной власти и сверхприродную основу всей освященной традицией жизни. (И, напротив, в Греции и Риме царь не мог быть больше царем, если он оказывался недостойным жреческой должности, благодаря которой он был rex sacrorum. Первым и высочайшим совершителем обрядов во имя той сущности, чьим временным воплощением он являлся одновременно). Поэтому он правил царством и это считалось естественным. Царь не нуждался в материальной силе, изначально его сила была чисто духовной. «Чудесно достоинство бога на земле», - сказано в одном арийском тексте, - «но низкие не способны обрести его: достоит быть царем исключительно тот, чья душа вознеслась на такую вершину».

   Монархия    В традиции царской божественности соответствовал в основном символ солнца. За царем признавалась такая же «слава», как за солнцем и светом – символами высочайшей природы, - когда они каждое утро одерживают победу над мраком. «Как царь восходит он на трон Гора (солнца) над живущими, подобно своему отцу Ра, каждый день». «Я установил, что ты как царь Юга и Севера восходишь на трон Гора, подобно солнцу, навсегда», - таковы изречения, восходящие к эпохе древнеегипетского царства. Впрочем, они дословно совпадают с иранскими, где о царе сказано, что он принадлежит к «тому же роду, что и боги», у него «тот же трон, что и у Митры, он восходит вместе с солнцем», он «хранитель мира, здравие людей, вечный человек, победитель, восходящий вместе с солнцем».

Эта солнечная «слава» или «победа», определявшая таким образом сверху природу царя и его право, не ограничивалась, впрочем, голым символом, но отождествлялась с реальной творческой силой, обладателем которой царь как таковой являлся. В Древнем Египте царь именовался также «борющимся Гором» - hor aha, чтобы обозначить воплощенное в царе солнечное начало, несущее победу и славу: в Египте царь не только имел «божественное происхождение», но был как таковой «назначенным» и периодически подтверждал свое право совершением обрядов, изображавших как раз победу солнечного бога Гора над Тифоном-Сетом, демоном преисподней. Таким обрядам приписывалось качество притягивать к себе «силу» и «жизнь», которые сверхъестественным образом «объемлют» способности царя. Иероглиф uas, «сила», это скипетр, который носят боги и цари, иероглиф, который в более древних текстах олицетворяет другой скипетр в форме зигзага, в котором можно узнать зигзаг молнии. Царская «мощь» проявляется также как сила небесной молнии, и объединение знаков «жизнь-мощь», anshus, образует слово, которое также обозначает «огненное молоко», которым питаются бессмертные, со своей стороны, не без связи с uraeus, божественным пламенем, которое то пробуждает к жизни, то разрушает и чей символ окружает голову египетского царя. Различные элементы также объединяются также в представлении о «неземной» власти (или флюида) – sa – что обозначает и утверждает победоносную солнечную природу царя, которая переходит от одного царя к другому – sotpu, образуя непрерываемую «золотую» цепь призванного властвовать «царского рода». Одним из имен египетского царя является «Гор, сделанный из золота», где золото обозначает солнечный флюид, из которого состоят «нетленные тела» бессмертных. Рядом следует поставить вышеупомянутые «огненное молоко» и «силу молнии», которые оба равным образом обретают силу благодаря солнечному пламени и связаны с образом царя. Небезынтересно указание, что слава в христианской традиции выступает как атрибут Бога – gloria in excelsis deo, и что, согласно мистической теологии, в gloria находят выражения о «восхвалении праведников». В христианской иконографии ее принято изображать как нимб вокруг головы святого, что воспроизводит образ египетского царского урея и лучезарной короны иранских и римских царей.

   Монархия    В дальневосточной традиции царь, «сын Неба», -t’ien tre, то есть, «рожденный чудесным образом», обладает «небесным мандатом» - t’ien-ming, который также включает представления о сверхприродной реальной мощи. Действие этой силы «свыше» Лаоцзы обозначает как деяние посредством недеяния (wei-wu-wei). Она незрима как ветер, и одновременно неодолима, как природная стихия: обычные люди, утверждает Meng-tre, сгибаются перед ней, подобно тому, как стебли сгибаются под ветром (о добродетели, чьим обладателем является царь, см. Dschunguing XXXIII.6, где сказано, что тайные деяния «Неба» достигают высочайшей степени имматериальности – «они не имеют ни звука, ни запаха», они мягки по своей природе, «словно легчайшее перышко». О деянии посредством недеяния см. также XXVI. 5-6: Совершенный человек шириною и глубиною своей добродетели подобен земле, величием и блеском своей добродетели он подобен небу, а ее протяженностью и длительностью он подобен пространству и времени, которые не знают границ. Тот, кто живет, обладая величественным совершенством, не показывается, но все же проявляется, подобно земле, через свои благие дела, он не передвигается, но все же он производит, словно небо, многообразнее перемены, он не действует, но как пространство и время, приводит к осуществлению свои деяния. Далее в XXXI.1 сказано, что только такой человек «достоин обладать высочайшей властью и повелевать людьми»).

   Опираясь на эту силу или «добродетель», правитель в Древнем Китае фактически образовывал центр любой другой вещи или энергии. Существовало убеждение, что от его поведения зависит не только процветание или упадок его государства (это добродетель - te′ -правителя, в меньшей степени его пример, из-за чего поведение его народа становится добродетельным или дурным), но даже упорядоченное и благоприятное протекание природных процессов. Его роль как срединной точки подразумевала его постоянное пребывание в том внутреннем, «торжествующем» состоянии, о котором шла речь и которому здесь, возможно, соответствовал смысл известного варажения «отсутствие изменений в середине». Но когда дела обстоят таким образом, никакая сила не в состоянии подняться против его «добродетели», чтобы воспрепятствовать упорядоченному в соответствии с традицией протеканию процессов в обществе и даже в природе. Поэтому в случае любого выходящего из рамок вон события правителю следовало искать его конечную причину и тайную ответственность в самом себе.

   Монархия    Всем известно, что представления о священнодействиях, посредством которых человек благодаря скрытым в себе силам поддерживает природный порядок и, так сказать, обновляет жизнь природы, принадлежат самым ранним формам традиции и очень часто отождествляется с самим образом царя. То, что первая и важнейшая роль царя заключается в совершении ритуальных и жертвенных действий, представлявших собой ось, вокруг которой вращалась жизнь традиционного общества, соответствует идее, встречавшейся во всех устойчивых формах традиции, вплоть до греческих городов и Рима [Аристотель (Политика VI, 5, 11; ср III, 9) утверждает: «Цари обладают своим достоинством потому, что они являются жрецами общественного культа». Самая важная обязанность царя Спарты заключалась в принесении жертв, и то же самое можно сказать о первых римских царях и даже о правителях времен Империи), свидетельствуя об уже упомянутой неразрывной связи царского достоинства с жреческим. Обладая сверхъестественными силами, царь как существо, имеющее божественную природу, естественным образом оказывался тем, кто непосредственно способен раскрыть силу, заключенную в обрядах, и открыть врата в высший мир. Поэтому в тех формах традиции, в которых существует особая жреческая каста, царь, когда он соответствует своему изначальному достоинству и роли, принадлежит к ней и именно в качестве ее главы, pontifex maximus. И напротив, когда мы у некоторых народов обнаруживали обычай при наступлении недееспособности вождя сменять или устранять его, так как эта недееспособность рассматривалась у них как признак упадка мистической силы «удачи», благодаря которой человек и имел право быть вождем, здесь перед нами налицо отзвук нечто, что даже в выродившихся, материалистических формах отсылает нас к следствию этой самой идеи. И у северных народов, например, у готов, там, где в неприкосновенности сохранялся принцип царской божественности (царь именовался у них асом, а асы – это название определенного разряда скандинавских богов), любое бедствие, как, например, голод, эпидемия или неурожай, считалось даже хоть и непрямым результатом ослабления связанной с фигурой царя мистической силы «удачи», но все же следствием чего-то, что следовало совершить царю и чему воспрепятствовало его объективное бессилие.

   Поэтому от царя требовалось, чтобы он сохранял символическое и солярное качество invictus - sol invictus, elios aniketos - и с этим продолжал занимать непоколебимое и сверхчеловеческое центральное положение, прямо соответствовавшее дальневосточным представлениям об «отсутствии изменений в середине». В противном случае сила, а вместе с ней и функция, переходили к тому, кто доказывал, что лучше способен ее к себе притягивать. Уже здесь можно указать на один из случаев, в которых представление о «победе» становится узловым пунктом различных значений. Для того, кто понимает это верно, предание о царе Немейского леса в этом отношении является в высшей степени многозначительным. Достоинство и жреческий сан этого царя переходило к тому, кому удалось бы одолеть его и «умертвить», и известна также попытка Фрэзера свести как раз к этой легенде мужские традиции этого же типа, которые так сильно распространены по всему миру. Естественно, здесь «испытание» как физическая борьба, даже если она в действительности она никогда не имела места – является только материалистической редукцией нечто, чему внутренне присуще более высокое значение. Чтобы постичь более глубокий смысл, скрытый в легенде о немейском царе-жреце, следует вспомнить, что согласно традиции, встать на место Rex Nemorensis мог только «беглый раб» (т.е., согласно эзотерическим представлениям, существо, освобожденное от оков низшей природы), после чего ему удавалось вступить во владение ветвью священного дуба. Но дуб равнозначен «дереву мира» многих других традиций и является достаточно распространенным символом, обозначающим изначальную силу жизни; это подчеркивает то, что только существо, которое желает причаститься этой силы, вследствие этого стремится вырвать достоинство у Rex Nemorensis. Что касается этого достоинства, то следует вспомнить, что дуб и также древесина, чьим «rex» был немейский царь-жрец, был связан с Дианой, и Диана даже была «возлюбленной» царя лесов. Великие азиатские богини природы в древних традициях восточного среднего сословия часто символизируются священными деревьями: здесь мы среди символов обнаруживаем представление о царстве, берущее начало из мифа о бракосочетании или соединении с этой мистической «жизненной» силой, которая также является силой трансцендентальной мудрости и бессмертия, воплощающейся как в богине, так и в дереве. Так, сказание о Неми обретает всеобщее значение, которое мы обнаруживаем во многих других мифах и легендах традиции, а именно, о «победителе» или «герое», который оказавшись на месте rex, вступает во владение женщиной или богиней, которая в других традициях выступает в косвенной роли хозяйки плодов бессмертия (женские образы в связи с символическим деревом в мифах о Геракле, Ясоне, Гильгамеше и др.) или же прямо в роли мировых сил жизни или сверхчеловеческой мудрости (Ср. Evola, La tradizione ermetica, Bari 1931, s. 13-25). Именно таким образом можно истолковать некоторые древние традиции, гласящие о «женском» происхождении царской власти. Их значение полностью противоположно значению тех, которые соответствуют «гинекократическим» воззрениям, к которым мы, возможно, еще обратимся, как только представится благоприятный случай. О связи между божественной женщиной, древом и священным царством см. также изречения в «Зохар» (III, 50 b., III. 51a – также II, 144b, 145a, со ссылкой на Моисея, как супруга «Дамы», где сказано, что путь, ведущий к древу жизни, есть великая «Дама» и что вся сила царя пребывает в «Даме», так как «Дама» является женской имманентной формой божества, и позднее у гностиков «святому духу» соответствует женский символ (Дева София). В японской традиции, которая в неизменной форме сохраняется до сих пор, происхождение императорской власти возводится к солнечной богине Аматерасу Омиками, и ключевой момент церемонии восхождения к власти – dajo sai – наступает благодаря связи, которую император устанавливает через «подношение новой пищи». Что касается дерева, то небезынтересно будет заметить, что в средневековом предании оно также остается связанным с образом императора: последний император перед своей смертью повесит на «засохшее дерево» скипетр, корону и меч, а дерево это находится обычно в символической области пресвитера Иоанна, точно также, как умирающий Роланд вешает на дерево свой неломающийся меч. И еще одно соответствие: Фрэзер указывал на связь между ветвью, которую беглый раб должен отломить от священного дуба Неми, чтобы смочь бороться с царем леса, и золотой ветвью, которая позволяет Энею спуститься живым в подземный мир, то есть обрести возможность стать незримым при жизни. Одним из подарков, которые император Фридрих II получит от пресвитера, будет как раз кольцо, которое делает «невидимым» (то есть наделяет бессмертием и качеством незримости: в греческих традициях бессмертие часто является синонимом их перехода к вечной жизни) и дарует победу: точно также как Зигфрид, благодаря имеющей символическое значение способности становиться невидимым, одолевает «божественную» Брунгильду и ведет ее в королевский свадебный лагерь].

   Отголоски традиций, в которых воспроизводятся мотивы, содержащиеся в древнем предании о лесном царе, сохраняются, впрочем, до конца средневековья, если даже не дольше, и они всегда связаны со старинными представлениями касательно того, что законный государь обладает склонностью демонстрировать верные признаки своей сверхъестественной природы специфическим и конкретным, мы бы даже сказали: «экспериментальным» путем. Только один пример: перед началом Столетней войны Венеция потребовала от Филиппа Валуа, чтобы он подтвердил свое фактическое право быть королем, одним из следующих способов. Первый, заключающийся в победе над своим противником, с которым он должен был сразиться на турнире, фактически отсылает нас к образу Rex Nemorensis и к мистическому подтверждению права благодаря какой-либо победу [Как представится возможность, мы еще лучше рассмотрим эти представления, встречающиеся нам здесь как только в грубо материалистической форме – как, впрочем, и повсюду, в виде «испытания оружием», присущего средневековому рыцарству. Согласно этой традиции, победитель являлся таковым, лишь поскольку в нем воплощалась сверхчеловеческая энергия, и сверхчеловеческая энергия находила в нем воплощение, поскольку он становился победителем: два момента в одном единственном акте, встреча «спуска» с «подъемом»]. О двух других способах можно прочесть в тексте того времени: «Если Филипп Валуа, как он утверждает, является законным королем Франции, он должен подтвердить это тем, что предстанет перед голодными львами, так как львы никогда не нападут на законного короля; или же он сотворит чудо исцеления больного, как это в обычае у других законных королей… В случае неудачи он будет считаться недостойным короны».

   Монархия    Сверхприродную силу, которая обнаруживается у победителя или у человека, наделенного способностью к исцелению, даже во времена, которые, как в случае с Филиппом Валуа, выпадают уже на «современную» эпоху, нельзя отделить от представлений, которые традиционно связывались с подлинным и законным монархом [Обладание способностью к исцелению засвидетельствовано традицией у римских императоров Адриана и Веспасиана (Тацит. История. IV.81; Светоний. Веспасиан. VIII). У Каролингов мы находим следы идеи, согласно которой спасительная сила заключена равным образом даже в одеяниях монарха. Короли Франции начиная с Роберта Благочестивого и короли Англии начиная с Эдуарда Исповедника вплоть до эпохи революций передавали друг к другу династическим путем способностью к исцелению, вначале распространявшуюся на все болезни, а позднее только на некоторые, и существование ее находило свое подтверждение в тысячах случаев, до такой степени, что она, по словам Пьера Матье, является «единственным чудом в религии христиан, происходившим на протяжении длительного времени». К древним влияниям, находившим свое проявление в героях, чей культ отправлялся в Греции, кроме пророческого дара также часто добавляли способность к исцелению]. Если не принимать во внимание фактическое приравнивание к ним отдельных личностей, то остается все же идея, что «тем, из-за чего королям воздавались такие почести, являлись, главным образом, божественные способности и силы, которые были присущи только им и никому больше из людей». Жозеф де Местр писал: «Бог буквально ставит королей. Он лелеет королевские роды, он дарует им преуспеяние под покровом облака, скрывающего их происхождение. Наконец, они выступают вперед, облеченные славой и честью; они вступают в свои права, и это величайший признак их законности. Они восходят на трон, не прибегая к насилию, с одной стороны, и обходясь без прямых переговоров, с другой. Здесь царит великолепное спокойствие, которое нелегко описать. Узурпация по праву – такие слова показались бы мне самым верным выражением (если бы они не были слишком смелыми), чтобы обозначить этот способ перехода власти, которому время вскоре придает величие». [Также и в иранской традиции господствовали представления, согласно которым, присущая царю природа рано или поздно неизбежно должна проявиться в полную мощь. Это место у де Местра напоминает об обычае символического сокрытия в облаке, которого, согласно традиции, в Греции прежде всего, удостаивались взятые на Олимп богами и сделанные ими «бессмертными» герои; кроме того, здесь очевидно присутствие старых мистических представлений о победе, поскольку «вступление в свои права», согласно де Местру, является «величайшим из признаков законности» монархов].

Юлиус Эвола, перевод с немецкого Андрея Игнатьева

(опубликовано в Deutsches Adelsblatt, 04.03.1933)
хрестьянин

Миф о прогрессе

Миф о прогрессеИдея социального прогресса, несомненно, принадлежит к основополагающим мировоззренческим установкам современности. Однако такой высокий статус не должен превращать ее в «священную корову».

Идея прогресса нуждается, на наш взгляд, в серьезной критике. Весь ход современной истории настоятельно диктует задачу такой критики. «Кризис» и «критика» – слова однокоренные, корнем их (с греч.) является суд. Кризис, в качестве суда истории, является вызовом, который требует ответа в виде взвешенного, ответственного суждения о сути происходящего в мире.

Глобальный кризис современности имеет не только вполне очевидные экономические и политические причины. Как и всякое вообще социальное явление, он берет свое начало в тех процессах, которые происходят в духовной жизни общества. И если европейская цивилизация (авангардом которой являются США) зашла в глухой тупик, то причины этого лежат, прежде всего, в ее идеологической основе. Идея прогресса – один из конституирующих элементов этой основы.

В заглавие этого текста недаром вынесено слово миф. Идея прогресса есть мощный социальный миф, то есть претендующий на вечность и универсальность архетип общественного сознания, который есть не просто призма, через которую воспринимается мир, а скорее – те установки разума, которые формируют саму структуру действительности этого мира. Идея прогресса – это те глаза, которыми европеец смотрит на мир. Даже если человек гуманитарно образован и знает, что понятие о социальном прогрессе зародилось по историческим меркам очень недавно, это часто не мешает ему искренно верить в вечность и универсальность прогрессивного развития. Даже если действительность этого мира явно демонстрирует нечто несовместимое с идеей прогресса, нечто, казалось бы, очевидно противоположное ей, европейский человек в массе своей убежден, что это и есть прогресс, а тот, кто этого не понимает, является отсталым обскурантом и ретроградом.

Идея прогресса в европейской культуре имеет возраст не более четырехсот лет. Еще в 16-ом веке ни о каком прогрессе никто не думал и не говорил, да и в веке 17-ом, думается, трудно будет найти сколько-нибудь значимые проявления этой идеи. По-настоящему она начинается в 18-ом веке в идеологии Просвещения. Затем в широкие массы идея прогресса была внедрена позитивизмом, который знаменует собой пошлый конец блестящей европейской культуры. Примитивная теория «трех стадий» вскоре после О. Конта перестала всерьез упоминаться, но именно она до сих пор определяет не только массовое сознание, но и так называемое «научное мировоззрение» многих ученых. «Сначала люди были недоразвитыми и плохо умели познавать мир, и у них была религия; потом они отошли от этой дикости, но все еще не умели познавать мир правильно, и у них возникла философия; а теперь, наконец, люди стали совсем умными, научились правильно познавать мир, и возникшая наука делает ненужными ни религию, ни философию», – такова вкратце позитивистская версия истории человеческой мысли. Можно только уточнить, что современное «научное», то есть позитивистское мировоззрение порой считает возможным терпеть философию, сведя ее к методологической функции, а иногда распространяет свою терпимость и на религию, сведя ее к функции фольклорно-нравоучительной. Монополия на серьезное понимание мира при этом остается, разумеется, у науки.

Происхождение идеи прогресса теснейшим образом связано с новоевропейским проектом научного познания и покорения мира человеком. Именно наука европейского типа, наука ориентированная на обобщение проверяемых эмпирических данных, есть такой тип познания, в котором возможен прогресс. Всякое увеличение эмпирической базы – хоть вширь, хоть вглубь – неизбежно приводит к прогрессу научного знания, а расширение эмпирической базы происходит непрерывно и потенциально бесконечно. Причем это расширение и этот прогресс, относясь к эмпирическому миру, гарантированы от утраты завоеванных позиций, каждый достигнутый уровень научного знания может быть без потерь передан следующему поколению ученых. Даже научные революции со сменой парадигм и исследовательских программ не меняют общего смысла европейской науки: она обречена на прогрессивное развитие. Вслед за наукой необыкновенное развитие получает и техника, реализующая волю к покорению мира.

Ни в каком другом типе познания, – и шире – ни в каком другом виде человеческой деятельности невозможен подобный процесс неуклонного прогрессивного развития. Однако из того, что это – единственный возможный прогресс, вовсе не следует, что этот прогресс настоящий. Другого прогресса быть не может, тот, который есть, – вправду ли дает что-то по-настоящему важное, и даже – дает ли он хотя бы то, что обещает?

Развитие средств коммуникации – телеграф, телефон, радио, SMS, ICQ, – по всей видимости, имеет своим смыслом повышение качества общения людей, обеспечения их сближения и лучшего взаимопонимания. Также как и развитие транспортных средств явно нацелено на то, чтобы человек больше успевал, чтобы для него стали ближе пространственно удаленные места и люди. Такую же экономию времени обещают и, как кажется, обеспечивают все инновации в области бытовой и офисной техники. Однако посмотрим правде в глаза: по исследованиям европейских социологов женщина в цивилизованных странах, вооруженная всем арсеналом современнейшей бытовой техники, тратит на домашнее хозяйство ровно столько же времени, сколько и женщина из нищего африканского племени. Конечно, хозяйство у африканки меньше по размерам и примитивнее по содержанию, но – напомним – речь шла о высвобождении времени, которое и есть жизнь. Прибавило ли человеку жизни наличие бытовой техники, облегчило ли работу новое поколение офисной техники, или, как было сказано в старой энциклопедии, – «полезность тарантулов состоит в том, что из них приготовляется лекарство, хорошо помогающее от укусов, причиняемых ими же»? Прогресс помогает справляться с трудностями, возникающими вследствие прогресса.

Средства коммуникации не сделали общение людей более глубоким, более качественным, скорее наоборот, – наполнили жизнь болтовней, совершенно уничтожающей возможность настоящего общения. Автомобили не сделали людей ближе к миру, скорее наоборот, – бешеная гонка не позволяет уже ничего по-настоящему увидеть и понять ни по пути, ни в его конце. Не говоря уже о том, что в мегаполисах автомобиль уже вовсе не экономит время, – на извозчике было быстрее. Не говоря уже о том, что автомобили убивают, и уже убили больше людей, чем их погибло во всех войнах всей истории человечества. Конечно, не технические средства сами по себе плохи, проблема в том, что все эти мощные средства европейцу – «не в коня корм». Прогресс обещал дать людям счастье, но огромная махина цивилизации, созданная им, перемалывает сама себя, давая людям свои «удобства» только для того, чтобы люди отдавали ей жизнь.

Впрочем, возможно, людям только этого и надо. Современный человек необычайно озабочен, во-первых, продлением своей жизни и тем, чтобы в ней было побольше свободного времени, а во-вторых, тем, как это свободное время убить. Великая последняя тайна, знаменующая конец европейской цивилизации: человек не знает, куда деть свою жизнь. Современная цивилизация дает, прежде всего, именно эту возможность высвободить побольше времени и тут же его безо всякого остатка убить. Все знает цивилизованный человек о том, как устроить жизнь, одного не знает только – зачем ему эта жизнь нужна.

Причина этого, на наш взгляд, в том, что, как писал В.В. Розанов, «западное христианство, которое боролось, усиливалось, наводило на человечество "прогресс", устраивало жизнь человеческую на земле, – прошло совершенно мимо главного Христова. Оно взяло слова Его, но не заметило Лица Его» [1, c. 373]. А ведь совершенно очевидно, «что идея прогресса религиозного, христианского происхождения, что она есть лишь секуляризация и искажение христианской мессианской идеи, христианского искания и ожидания Царства Божьего» [2, c. 195]. Европа и вышла «из грязи в князи» – из дикого варварства первого тысячелетия в лидеры всего человечества – только благодаря христианству. В своих горьких заметках «Из окна темницы» великий сербский святой XX века митр. Николай (Велемирович) пишет: «Что же сделал Христос для Европы? Ответ: больше, чем всё. Ибо «всё» – это то, чего могут ожидать люди. А Христос сделал для Европы больше, чем могли ожидать люди» [3, c. 115]. Отречение Европы от Христа, изгнание Его из жизни выхолостило европейский прогресс, иссушило его духовные истоки, сделало бесплодными, – а порой и гибельными для человека все великие достижения европейской культуры. Россия имеет все предпосылки к тому, чтобы повторить этот путь европейского «прогресса». И все-таки некоторая надежда возможна, надежда на то, что Россия – не Европа, «ибо, – как пишет святитель Николай, – Европа, когда сочла себя культурной, одичала. И когда сочла, что все знает, она оглупела. И когда сочла, что очень могущественна, она стала никчемной, словно паутина» [3, c. 120]. Только в том случае, если Россия обратится ко Христу, возможен будет для нее настоящий прогресс, да и плоды прогресса европейского смогут послужить нам ко благу.

1. Розанов В. В. Религия и культура. – М.: Правда, 1990. – Том I.
2. Бердяев Н. А. Философия свободного духа. – М.: Республика, 1994.
3. Николай Сербский святитель. Из окна темницы / пер. д. филол. н., проф. И.А. Чароты. – Минск: Изд-во Св.-Елизавет. монастыря, 2005.

А.Л. Анисин

хрестьянин

Профанация древних языческих символов в современной попсе на примере Леди ГАГИ.

Оригинал взят у bubbakar в статье Леди Гага. Создание новой религии.

В статье богатый фактологический материал (который я местами сократил и исправил), но, на мой взгляд, автор совершенно неверно представил выступления этой попсовой дивы как форму возрождения древних языческих богинь. Ничего подобного! Леди ГАГА так же выражает, например, Гекату, как карикатура отражает реальную личность. Если, например, Евгений Петросян будет изображать из себя Христа на сцене, никто же серьёзно не воспримет это кощунство как "создание новой религии". Так почему же мы должны воспринимать кривлянья Леди ГАГИ на сцене как "создание новой религии"? По-моему, здесь лишь самореклама через джентельменский набор современных пиар-технологий для "раскручивания" бренда с целью его продажи как можно большему количеству людей по максимально возможной цене.

На сегодняшний день Леди Гага самая популярная звезда на планете. Каждое ёё движение, каждый наряд и каждое выступление - главная новость  в СМИ. Леди Гага позиционирует себя как талантливую, эксцентричную и неординарную личность и выразителем мнения маргинальных групп современной молодежи. Гагамания начинает превращаться в культ. Масс-медиа активно способствуют этому.  Monster Goddess - богиня-монстр.


 Поклонники Гага называют себя маленькими монстрами. Lady GaGa is the goddess!! And we are her LITTLE MONSTERS FOREVER
Для идентификации себе подобных придумали (или им навязали) свой знак .


Гага активно использовала этот знак и раньше






Поклонники Гага часто зовут ёё мать- монстр. На официальном сайте Гага в продаже есть даже свечи для молитвы  с изображением Гага.

Гага превращается из поп звезды в лидера квазирелигиозного культа.


В манифесте Матери-Монстра упоминается G.O.A.T (Government  Owned Alien Territory - инопланетные космические территории под юрисдикцией правительства). В переводе с английского goat - козёл, а, как известно, сатана изображается с козлиной головой (см. картинку)



В видео Гага играет роль вечной бессмертной матери СОФИИ. В гностицизме София - супруга Бога и женское его отражение.
Если написать слово Бафомет на иврите и читать его наоборот, то выйдет греческое слово «София» - мудрость.


ГАГА использует символизм, ассоциирующийся с разными богинями различных религий и культов. Но чаще всего встречается символизм богини ИШТАР.

Иштар - вавилонская богиня любви и войны. Гага в своих выступлениях переменно эксплуатирует эти
образы.

На вручение 53 премии Гремми Гага явилась в яйце.


Согласно вавилонской легенде, лунное яйцо упало в воды реки Ефрат и именно из этого яйца появилась  на свет богиня Иштар (кстати, яйца на Пасху тоже из этой оперы).

Кадр из видео Гага Eh, Eh - обратите внимание на звезду в правом верхнем углу


А вот восьмиконечная звезда Иштар.


Существует предположение, что "солнечный бог" Шамаш был либо одной из ипостасей Иштар, либо она одновременно несла в себе и солнечную функцию, что хорошо объясняет наличие окружности с точкой (одна из древнейших солнечных идеограмм) посередине в звёздах, которые однозначно идентифицированы как "женские".

Иштар - не единственная богиня, символику которой использует Гага.
Обложка журнала V


Изображение греческой трехглавой богини Гекаты.

Геката - богиня мрака, ночных видений и чародейства. Она наводила ужас, бродя в темноте в местах погребений и появляясь на перекрёстках с пылающим факелом в руках и змеями в волосах. Она обладала тремя обличьями (или даже тремя телами) - кобылы, собаки и льва - и имела три головы, чтобы видеть во всех направлениях.
Геката правила триадой человеческого существования - рождением, жизнью и смертью - и тремя стихиями - землей, воздухом и огнем. Ее власть распространялась на состоящую из трех частей временную сферу - прошлое, настоящее и будущее. Богиня черпала свою колдовскую силу от луны, обладающей тремя фазами - новой, полной и старой. Гекате приносили в жертву еду и собак, ее атрибутами были факел, бич и змеи.

Гекату изображали в  сопровождении двух собак . Что самое интересное, в старых видео Гага она всюду появлялась в сопровождении именно двух собак.





Гага появлялась и в образе статуи Свободы, одно их многих современных воплощений образа древних богинь.




Факел в руке статуи свободы перекликается с факелом в руке Колумбии

Полное название статуи  - Свобода, озаряющая мир .
.

Символизм статуи свободы всегда ассоциировался с богами Солнца.


Колосс Родосский - статуя бога солнца Гелиоса.


Бог Митра в древнеиранской и древнеперсидской мифологии - бог солнца. Согласно одному из древних преданий, Митра осуществлял посредническую связь между Ахурамаздой и Ангро-Майнью, повелителем тьмы. Это предположение основывалось на понимании роли солнца как знака постоянного перехода состояний света и тьмы.

Как видите, одинаково даже количество лучей у Митры и статуи Свободы - 7.

Латинское название планеты Венера - Люцифер, утренняя звезда.
Имя Люцифер ("дающий свет") относится к планете Венера - самому яркому объекту на небе помимо Солнца и Луны, когда она появляется как утренняя звезда. Люцифера ошибочно приравнивали к падшему ангелу Сатане, неправильно истолковав отрывок из Священного писания, относящийся на самом деле к Навуходоносору, царю вавилонскому, который в своей славе и помпезности возомнил себя равным Богу (Книга Исайи 14:12):
"Как упал ты с неба, денница, сын зари!"

Дьявол приобрёл имя Люцифер после того, как раннехристианские теологи Тертуллиан и Святой Августин отождествили его с падающей звездой по отрывку из книги Исайи. Эта ассоциация возникла у них потому, что Дьявол прежде был великим архангелом, восставшим против Бога и изгнанным с небес.



Первоначально Венера - богиня моря, поэтому её ассоциировали  с морской раковиной.


В греческой мифологии Венере соответствовала Афродита. Последний альбом Кайли Миног именно так и называется


В своих выступлениях она использовала символическую ракушку


ГАГА


На некоторых фотографиях и во время некоторых выступлений Леди ГАГА окружена какими-то кольцами.








Это не что иное как кольца САТУРНА.
Отождествление Бога иудеев с Сатурном имеет древнюю традицию. Представление, что евреи — это «народ Сатурна», было достаточно широко распространено в древности. Во-первых, это было связано, разумеется, с обычаем не работать по субботам — в день Сатурна. С другой стороны, евреи были известны своим чадолюбием и заботами об увеличении потомства — а от планеты Сатурн, согласно астрологическим представлениям, зависела способность к деторождению.
В надписях ассирийского царя Саргона говорится о построении им дворцов и алтарей богам, среди которых Син (Луна), Са-мас (Солнце) и Ао (Сатурн). Ао созвучно Иао, который является Яхве (Иеговой), так же как и Сатурном. Диодор утверждает, что среди евреев рассказывали о том, что Моисей называл бога Иао. Феодорит говорит, что они произносили его имя как Иахо. И лишь благодаря более позднему введению масоретских знаков раввины стали произносить это имя как Иегова, Адонай и т. д.

В Библии Христос говорит о падении сатаны: "Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию." Гага в  начальном периоде творчества очень широко использовала молнию












Таким образом, исходя из вышеперечисленных факторов, эпатажность  Гага - это хорошо спланированные действия её кукловодов. В основе её сценического образа лежат древние культурологические и религиозные архетипы. При этом, конечно, нужно давать себе отчёт в тот, что Леди ГАГА - это прежде всего "раскрученный" бренд, приносящий её хозяевам немалые доходы. Вчера она выступила в образе египетского бога Анубиса, а сегодня её поклонники уже раскупают статуэтки этого бога.

Не следует думать, будто ГАГА несёт некий скрытый "мессидж", что во всех этих переодеваниях и масках есть какой-то тайный смысл. Сама по себе она - "пустушка", и смысла в её выступлениях нет никакого. Однако, за счёт привлечения древних символов она пытается создать видимость некой тайны, доступной лишь посвящённым. На деле же Леди ГАГА - это современный аналог Остапа Бендера, который тоже выдавал себя то за сына лейтенанта Шмидта, то за судебного пристава, то за гроссмейстера... И всё только ради того, чтоб разбогатеть. Остап тоже представлял из себя Великого Комбинатора, а по сути он являлся жуликом, пройдохой, прохиндеем. Леди ГАГА изображает из себя богиню в разных обличиях (Геката, Иштар, Венера), выдаёт себя за бога (Митра, Анубис, Сатурн), но под этими масками древних богов и богинь прячется лицо фигляра, кривляки, который паясничает, развлекая толпу.