June 2nd, 2013

хрестьянин

НАПОЛЕОН

Прочитал книгу Дмитрия Мережковского "Наполеон" и выписал из неё всё самое важное (на мой взгляд). Получился яркий образ этого великого Человека.

«Биография Наполеона есть уже История» (М. Погодин)


http://www.uraledu.ru/files/images/image013_17.jpg
«Он миру чужд был. Всё в нём было тайной», - понял Наполеона никогда не видевший его 17-летний русский мальчик Михаил Лермонтов.
«Наполеон – существо демоническое»,- говорит Гёте, употребляя слово «демон» в древнем языческом смысле. Не бог и не человек, а что-то среднее между ними, как Геракл или Прометей.
Герой Запада, Наполеон и сам похож на запад, вечер мира.
«Он был похож на вечер ясный:
Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет».
Вот почему он такой неизвестный, таинственный.
«Всю мою жизнь я жертвовал всем – спокойствием, выгодой, счастьем – моей судьбе». Вот лицо Наполеона без маски – бесконечная правда его, бесконечная искренность.
Что такое судьба? Случай, управляющий миром. Случай – слепой демон, и Наполеон, владыка мира – только раб этого демона.
В ночь перед Йенским сражением император вышел один на аванпостную линию, чтобы осмотреть дорогу для подвоза артиллерии. Ночь была тёмная, в десяти шагах не видно. Когда он подходил к цепи часовых, один из них, услышав шаги, окликнул: «кто идёт?» и взял на прицел. Наполеон так глубоко задумался о чём-то, что не слышал оклика и продолжал идти. Часовой выстрелил. Пуля просвистела мимо ушей императора. Он упал ничком наземь и хорошо сделал; множество пуль пронеслось над его головой: вся цепь часовых дала по нему залп. Благополучно выдержав этот первый огонь, он встал, подошёл к первому посту и назвал себя.
Падает лицом на землю, как будто поклоняется, владыка мира – какому-то Владыке большему. Кому же именно – тёмному демону, случаю, или лучезарной «звезде» своей, ночному солнцу – Року?
Может быть, он сам никогда об этом не думал; но, кажется, думал всегда около этого; кажется, все его мысли уходили в эту глубину, где загадана людям загадка Судьбы. Прямо в лицо Сфинкса никогда не заглядывал, но чувствовал всегда, что Сфинкс смотрит ему прямо в лицо, и знал, что, если не разгадает загадки, чудовище пожрёт его.  Лицо Эдипа перед Сфинксом задумчиво, и лицо Наполеона тоже. Кажется, главное в этом лице, что отличает его от всех других человеческих лиц, - эта бесконечная задумчивость.
Что же значит эта «летаргическая задумчивость», как бы летаргический сон? Видит, слышит, бодрствует, действует, как никто другой, но всё это извне, а внутри – спит, вечный сновидец, лунатик своего ночного солнца – Рока.
Спит, и сердце чуть бьётся, как в летаргическом сне. «Мне кажется, что сердце у меня не бьётся: я его никогда не чувствовал. У меня точно вовсе нет сердца».
Спит наяву – бодрствует во сне. Сон переплетается с явью, сон входит в явь, не только метафизически, внутренне, но и внешне, физически.
24 декабря 1800 года, едучи в карете в Оперу, спит и видит во сне, будто бы тонет в итальянской речке Тальяменто; просыпается от взрыва адской машины, на волосок от смерти.
Спит и на полях сражений, во время самого боя. Это даже входит у него в привычку: «я привык спать на поле сражения». Спит, убаюканный громами пушек, как дитя в колыбели. В самые роковые минуты, всё решающие, вдруг засыпает, точно уходит куда-то.
Перед самым Аустерлицем так глубоко заснул, что «его с трудом разбудили». В самом пылу сражения под Ваграмом, когда всё решается, велит разостлать на голой земле медвежью шкуру, ложится на неё и засыпает глубоко. Спит минут двадцать; проснувшись, продолжает отдавать распоряжения, как будто не спал вовсе.
Это на войне – это же и в мире. Любит работать, вставая с постели, между двумя снами. Кажется, гений Наполеона – ясновидение – и есть этот узкий перешеек: бодрствование между двумя пучинами снов.
«Что же подумать о Наполеоновом сне, длящемся от Вандемьера до Ватерлоо?» - спрашивает Леон Блуа. – «Величайшие несчастья и даже падение не могли его разбудить до конца. На Св. Елене он продолжает свой сон».
«И море и буря качали мой чёлн;
Я, сонный, был предан всей прихоти волн…»
Сон на море, на «водах многих»… «Воды, которые ты видел, суть люди и народы, и племена, и языки», - говорит ангел Апокалипсиса. Многие воды Запада – Атлантика, где погибла «Атлантида», зашло солнце первого человечества и солнце последнего «человека из Атлантиды» - Наполеона.
Душа Атлантиды – магия, и душа Наполеона – то же: он сам вызывает видения сна своего. Сон его – пророческий. Люди слепы на будущее; он – зряч: знает, помнит его, как прошлое.
«В самых великих боях вокруг Наполеона царствовало глубокое молчание: если бы не более или менее отдалённый гул орудий, слышно было бы жужжание осы; люди не смели и кашлянуть». В этой тишине прислушивается он к внутреннему голосу своего «демона-советчика», к своему «магнетическому предвидению». Можно сказать, что весь гений Наполеона – в этом «внутреннем чувстве», в магнетическом или магическом предвидении: оно-то и давало ему такую бесконечную, как бы «волшебную» власть над людьми и событиями.
«Он колдун, - говорили о Наполеоне египетские мамелюки Мурад-Бея. – Он связал своих солдат длинной белой верёвкой и, когда дёргает её туда или сюда, все они движутся вместе, как одно тело». Эта «белая верёвка» и есть «магия» Вождя. Как ни велико было моё материальное могущество, духовное – было ещё больше: оно доходило до магии».
«Когда он хотел соблазнить, в словах его было неодолимое обаяние, род магнетической силы. Тот, кого он хочет увлечь, как бы выходит из себя», - вспоминает Сегюр. В эти минуты своей наибольшей силы он уже не приказывает, как мужчина, а соблазняет, как женщина.
«У него (Наполеона) полнота не нашего пола», - замечает Ла Казсам, не подозревая, каких таинственных глубин касается здесь в существе Наполеона. Женственность у этого самого мужественного  из людей иногда внезапно проступает не только в теле, но и в духе. «Он слабее и чувствительнее, чем думают», - замечает очень хорошо знавшая эти его женские черты императрица Жозефина. До 30 лет он был худеньким, тоненьким, как шестнадцатилетняя девочка.
«Посмотрите-ка, доктор, - сказал он однажды на Св. Елене доктору Антоммарки, выходя к нему, совсем голый, после утреннего обтирания одеколоном, - посмотрите, какие прекрасные руки, какие округлённые груди, какая белая кожа, совсем гладкая, без волоска… Этакой груди могла бы позавидовать любая красавица!»
Бог Дионис тоже «оборотень». В Еврипидовых «Вакханках» он «женоподобен» (thelymorphos), а в Эсхиловом «Ликурге» - уже настоящий Андрогин. И в Элевсинских таинствах Дионис-Вакх называется «двуестественным», два естества в нём – мужское и женское. Что это значит? Значит, что божественная «полнота» человеческой личности есть соединение двух расколотых половин или по слову Канта: «erst Mann und Weib zusammen machen den Menschen aus» («только мужчина и женщина вместе составляют Человека»). Божественная искра человеческой личности вспыхивает только в соприкосновении двух полюсов – женского катода и мужского анода.
Наполеон ближе, чем думает сам, к своему прообразу Александру Македонскому. Тот хотел быть вторым Дионисом. «Дионис» значит «сын божий» (dio – «бог», nysos – «сын»). Вот почему старый инвалид Наполеоновской армии, которого знал в детстве Леон Блуа, «не умел отличить императора от Сына Божьего». Вот почему солдаты Наполеона пьют вместе с ним из одной чаши, как в Дионисовых таинствах, вино и кровь, соединяясь в одно тело, в одну душу – Великую Армию.
«Я хочу, чтобы мои знамёна возбуждали чувство религиозное». Какая же это религия?
«Чей это голос? Кто зовёт нас? Эвий!» -
Узнают вакханки Еврипида голос своего невидимого бога. Тот же голос и в этих словах Наполеона: «Когда в огне сражения, проезжая перед строем, я кричал: «солдаты! развёртывайте ваши знамёна, час пришёл!» - надо было видеть наших французов: люди плясали от радости, сотни человек тогда стоил один, и с такими людьми, казалось, всё возможно».
Люди плясали, как исступлённые, одержимые богом, вакханты. «Солдаты Наполеона – одержимые», говорит очевидец накануне Ватерлоо. Эта «одержимость» есть признак «богоприсутствия» в Дионисовых таинствах.
«Тот, кого Наполеон хочет увлечь, как бы выходит из себя». Это «выхождение из себя» - экстаз – признак того же богоприсутствия. Надо человеку выйти из себя, чтобы войти в бога; надо выйти из своего человеческого, мнимого, дробного, смертного «я», чтобы войти в божественное, подлинное, цельное, бессмертное «Я». Это и значит: сберегающий душу свою потеряет её, а потерявший – обретёт.
Дионис – учитель экстаза; и Наполеон тоже. Дионис, сын Семелы, смертной женщины – человек, становящийся богом; и Наполеон тоже. Дионис – завоеватель-миротворец; и Наполеон хочет соединить Запад с Востоком, чтобы основать мировое владычество – царство вечного мира.
«Старая лавочка, нора для кротов – ваша Европа! Великие империи основываются и великие революции происходят только на Востоке, где живёт шестьсот миллионов людей». Тяга на Восток проходит через всю его жизнь. Только что захватив власть, после 18 Брюмера, предлагает императору Павлу I поход  на Индию, и потом, на высоте своего величия, после Тильзита, - Александру I. «Этот длинный путь есть в конце концов путь в Индию», - говорит в 1811 году, за несколько месяцев до русской кампании.
Чтобы понять до конца, что значит для Наполеона всемирность, надо понять, что она у него не отвлечённая, а кровная, плотская; не то, что для него ещё будет, а то, что в нём уже есть. Он современен не своему времени, а бесконечно далёкому прошлому, когда «на всей земле был один язык и одно наречие» - одно человечество; или бесконечно далёкому будущему, когда будет «одно стадо и один Пастырь». Он как бы иного творения тварь; слишком древен или слишком нов; допотопен или апокалипсичен.
«Наполеон – последнее воплощение бога солнца Аполлона», - это для нас если не пустые слова, то лишь поэтический образ или отвлечённая идея; а для древних – «Александр, последнее воплощение бога Диониса», есть живая, всемирно-исторически-движущая сила, основа такой огромной действительности, как эллинистическая всемирность; точно так же Divus Caesar Imperator – основа всемирности римской.
Для нашей мнимо-христианской, духовной бесплотности – Бог человеку трансцендентен, невоплотим в человеке, а для религиозного реализма древних – воплощён, имманентен. В этом смысле так называемое «язычество» - дохристианское человечество – в высших точках своих – мистериях страдающего Бога-Сына – ближе, чем мы, к существу христианства, ибо в чём же это существо и заключается, как не в утверждении божественной имманентности, воплотимости Бога: «Слово стало плотью»?
Древние знали, что «боги – в рост человеческий», особенно знали это греки, чувствовавшие, как никто, божественность человеческого тела. Исполины – не боги, а титаны; их огромность, безмерность – слабость; сила же богов – в человеческой мере.
Многие из современников Наполеона видели в нём эту божескую или демоническую «инкрустацию» - «человека из Атлантиды», хотя, конечно, слово это никому не приходило в голову.
В мрачных покоях Тюильрийского дворца он живёт как суровый монах. Прирождённый постник, трезвенник. Спешит есть: восемь минут на завтрак, пятнадцать – на обед; иногда забывает, что не обедал. Женщин ласкает с такой же поспешностью. «Впрочем, только пять-шесть дней в году женщины имеют над ним какую-нибудь власть, да и то…» - замечает с грустью Жозефина. Бессребреник: богатейший из государей в Европе, сам для себя никогда ничего не имел; выехал из Франции почти ни с чем, так что на Св. Елене вынужден продавать серебряную посуду и похоронен за счёт англичан, своих тюремщиков.
«За три года (консульства) он больше управлял, чем короли за сто лет», - говорит Редерер. «Безмерно то, что я сделал, а то, что я замышлял сделать, ещё безмернее», - говорит он сам. И эта исступлённая, невообразимая, нечеловеческая работа длится – без перерыва, без отдыха – тридцать лет. «Сотрудники его изнемогают и падают под бременем, которое он взваливает на них и которое сам несёт, не чувствуя тяжести». Люди устают, но не боги и не вечные силы Природы; так же неутомим и он.
«Однажды, во время консульства, на одном административном совещании, военный министр заснул; несколько других членов едва держались на стульях. «Ну-ка, просыпайтесь, просыпайтесь, граждане! – воскликнул Бонапарт. – Только два часа ночи. Надо зарабатывать жалование, которое нам платит французский народ».
У Первого Консула такой болезненный вид, что «кажется, он не проживёт недели». И потом, с годами, когда он уже окреп, - простужается от всякого сквозняка; при ярком свете не может спать; от лишнего куска у него делается рвота; легко, по-женски, плачет и чувствует себя дурно; от внезапно находящей дурноты надо его отпаивать сахарной водой с флер–д’оранжем, как настоящую маркизу XVIII века. Вообще, обнажённые нервы.

Но силою духа он побеждает слабость тела. «С телом моим я всегда делал всё, что хотел». По апостолу Павлу, есть тело «душевное» и тело «духовное», «психическое» и «пневматическое». Наполеон – один из величайших «пневматиков», хотя, разумеется, не в христианском смысле этого слова. Как бы воочию проступает в нём тело духовное сквозь душевное. Кажется, именно здесь начало «магии»  Наполеона.
Когда раненый в ногу под Ратисбонном и едва перевязанный император вскакивает снова на лошадь и кидается в бой, люди плачут от умиления. «Душа человека – в крови», это знали древние, и всё ещё знает народ. С кровью «душа начальника переходит в души солдат». Вся армия, - от последнего солдата до маршала, - одна душа в одном теле.
Понятно, почему никогда никому солдаты не служили так верно, как Наполеону: с последней каплей крови, вытекавшей из их жил, они кричали: «виват император!» Люди шли за ним через моря и реки, через горы и степи, от Парижа - до египетских пирамид и Москвы; пошли бы и дальше, до края земли, если бы он их повёл; шли, терпя несказанные муки, жажду, голод, зной, болезни, раны, смерть, - и были счастливы.
За человеческую память не было такого ужаса, как гибель шестисоттысячной Великой Армии в русском походе 1812 года. Наполеон знал, знала вся армия, что не пожар Москвы, не мороз, не измена союзников виноваты в этой гибели, а он, он один. Что же, возмущались солдаты, роптали? Нет, только старые усачи-гренадёры тихонько ворчали, а всё-таки шли, теперь уже не за ним, а рядом с ним, потому что он шёл среди них пешком, по снегу, с палкой в руках. Идучи рядом с солдатами, ничего не боялся от них, говорил с ними ласково, и они отвечали ему так же. «Скорее обратили бы оружие на себя, чем на него». «Падали и умирали у ног его, но и в предсмертном бреду не роптали на него, а молились».
Народ верен ему до конца, и после Ватерлоо пошёл бы за ним. На пути из Мельмезона в Рошфор – на Св. Елену, - толпы за ним бежали и кричали сквозь слёзы: «Виват император! Останьтесь, останьтесь с нами!»

Страшно то, что сам Наполеон говорит:  «такой человек, как я, плюёт на жизнь миллиона людей»! Но, может быть, ещё страшнее то, что миллионы людей отвечают ему: «мы плюём на свою жизнь за такого человека, как ты»!
Что же они любят в нём? За что умирают? Кажется, верно угадал поэт, за что умирала старая гвардия под Ватерлоо:
«И, зная, что умрут, приветствуют его,
Стоящего в грозе, как бога своего».
20 марта 1815 года, когда Наполеон вернулся в Париж с Эльбы, толпа внесла его на руках в Тюильрийский дворец. «Те, кто нёс его, были как сумасшедшие, и тысячи других были счастливы, когда им удавалось поцеловать край одежды его или только прикоснуться к нему. Мне казалось, что я присутствую при втором пришествии Христа».
В ночь накануне Аустерлица, когда император объезжал войска, солдаты вспомнили, что этот день – первая годовщина коронованья, зажгли привязанные к штыкам пуки соломы и сучья бивуачных костров, приветствуя его восемьюдесятью тысячами факелов. Он уже знал, и через него знала вся армия вещим предзнанием – Наполеоновским  гением, что завтрашнее «солнце Аустерлица» взойдёт, лучезарное. Но какому солнцу поклонялись на этой огненной всенощной, люди не знали. Если бы они жили не в XIX, а во II или III-м, то знали бы: богу Митре, Непобедимому Солнцу – Sol Invictus.
Бедному «идеологу» Ницше надо было сойти с ума, чтобы это узнать: «Наполеон – последнее воплощение бога Аполлона». И мудрый Гёте это, кажется, знал, когда говорил: «свет, озарявший его, не потухал ни на минуту; вот почему судьба его так лучезарна, так солнечна».
«Холодно тебе, мой друг?» - спросил Наполеон старого гренадёра, шедшего рядом с ним к Березине, в двадцатиградусный мороз. «Нет, сударь, когда я на Вас смотрю, мне тепло», - ответил тот.
Так мог бы ответить какой-нибудь древний египтянин своему фараону, богу солнца: «воистину, из Солнца исшёл ты, как дитя из чрева матери».
Наполеон – последний, вкусивший от лозы Дионисовой; последний опьянённый – опьяняющий.
Дионис – только тень, а тело – Сын Человеческий. Не лучше ли тело, чем тень? Да, лучше, но когда уходит тело, остаётся только тень. Мир без Сына Человеческого жить не может, и если не телом Его, то тенью живёт. Тень Сына – Наполеон – Дионис.
И абсолютная власть нужна ему только для того, чтобы творить из мира сон, представление, трагедию, Дионисову игру на сцене мира. Он её поэт, лицедей и герой вместе: сочиняет, играет её и гибнет в ней.
Ангелы судьбы или дьяволы случая несут его до времени: и вся его тогдашняя жизнь – непрерывное чудо полёта. «Как я был счастлив тогда, - вспоминает он первую итальянскую кампанию. – Я уже предчувствовал, чем могу сделаться. Мир подо мной убегал, как будто я летел по воздуху».
Чудо полёта продолжается до русской кампании. «Вы боитесь, что меня убьют на войне? – говорит он накануне её. – Так же пугали меня Жоржем во время заговоров: этот негодяй будто бы всюду ходит за мною по пятам и хочет застрелить. Но самое большее, что он мог сделать, это убить моего адъютанта. А меня убить было тогда невозможно. Разве я исполнил волю судьбы? Я чувствую, как что-то толкает меня к цели, которой я и сам не знаю. Только что я достигну её и буду бесполезен – атома будет довольно, чтобы меня уничтожить; но до этого все человеческие усилия ничего со мною не сделают, - всё равно, в Париже или в армии. Когда же наступит мой час, - лихорадка или падение с лошади во время охоты убьёт меня не хуже, чем любой снаряд: наши дни на небесах написаны».
"Вы фаталист?" - "Ну, разумеется", - и, умирающий, он отказывается принимать лекарства. "Наши дни сочтены", - говорит он, глядя на небо.
"Вещее знаменье неба на земле повторяется,
Вещее знаменье земли повторяется на небе", -
эту древневавилонскую клинопись он понял бы.
Фатализм, религию звёздных судеб, нынешний Восток получил от древнего - от Вавилона, а тот - от ещё более глубокой, неисследимой для нас, может быть, доисторической древности, которую легенда Платона называет "Атлантидой", а книга Бытия - первым допотопным человечеством. Звёздною связью связан Наполеон с этой древностью. Можно бы сказать и о нём, последнем герое человечества, то же, что сказано о первом - Гильгамеше:
"Весть нам принёс о веках допотопных..."
Он движется не по своей воле: кто-то бросил его, как бросают камень. "Я - обломок скалы, брошенной в пространство". Только продолжает на земле бесконечную параболу, начатую где-то там, откуда брошен, и нашу земную сферу пролетает как метеор.
8 августа 1769 года, за семь дней до рождения Наполеона, появилась комета, которую астроном Миссуэ наблюдал с Парижской обсерватории. Хвост её, блестевший чудным блеском, достиг в сентябре 60 градусов длины и постепенно приближался к Солнцу, пока, наконец, не исчез в лучах его; как бы сама комета сделалась Солнцем - великой звездой Наполеона.
А в первых числах февраля 1821 года, за три месяца до смерти его, появилась над Св. Еленою другая комета. "Её видели в Париже 11 января", - пишет астроном Фей. "В феврале сделалась она видимой простому глазу, и хвост её достигал 70 градусов. Её наблюдали по всей Европе, а с 21 апреля по 5 мая и в Вальпараисо". Значит, в обеих гемисферах небес, по всей Атлантике, последнему пути Наполеона. "5 мая (день смерти Наполеона), - сообщает тот же астроном Фей, - можно было с острова Св. Елены видеть в телескоп, как эта комета, постепенно удаляясь от Земли, исчезла в пространстве".
"Несчастный! Я его жалею, - писал никому ещё не известный артиллерийский подпоручик Бонапарт в 1791 году о гениальном человеке, о самом себе. - Он будет удивлением и завистью себе подобных и самым жалким из них... Гении суть метеоры, которые должны сгорать, чтобы освещать свой век".
Сгорать, умирать, быть жертвою - таков удел его. Это он знает уже в начале жизни и ещё лучше узнает в конце, на Св. Елене, под созвездием Креста: "Иисус Христос не был бы Богом, если бы не умер на Кресте".
Вот отчего на лице его такая грусть или то, что глубже всякой человеческой грусти, - нечеловеческая задумчивость: это запечатлённость Роком, обречённость Року. Наполеон улыбается или хохочет, но никогда не смеётся. "Кто заглянул в пророческую бездну Трофония, уже никогда не будет смеяться", - говорили древние.


http://flowersofgod.ru/avatar/10118178511249172514400269382879703387.jpg

... Облака проносились так низко над подоблачными скалами Св. Елены, что цеплялись за них краями, как белые одежды призраков. "Главное занятие Наполеона состояло в том, чтобы следить за полётом облаков над остриями исполинских гор, наблюдать, как изменяются их облики, как они превращаются в развевающиеся над вершинами занавеси, сгущаются в тёмных ущельях или расстилаются вдали, над океаном: он точно хотел прочесть будущее в этих мимолётных и воздушных обликах".
Нет, не будущее, а прошлое; он уже знает, что будущее для него кончено: Св. Елена - гроб заживо. И эти мимолетящие облака - образы, облики, призраки - для него только видения прошлого, сон всей его жизни. Облака, сновидения, призраки - дионисова игра на сцене мира, а Наполеон - всго лишь актёр в этой игре. Кажется, и он мог бы воскликнуть перед смертью, как Нерон: "Какой художник во мне погибает!"

Империя Наполеона могла бы существовать хотя бы целое столетие, если бы её не сокрушила иностранная интервенция. О прочности, об органичности Империи свидетельствует уже тот факт, что Франция ещё раз вернулась к этой форме государственности и жила в ней два десятилетия; Вторая Империя точно так же была свергнута лишь внешним врагом. Но ещё долгое время спустя бонапартизм, в том или ином виде, угрожал III республике, которая сама унаследовала почти всю свою административную организацию от той же Империи.
хрестьянин

Зачем русские солдаты оказались в швейцарских Альпах?

Часто можно услышать о том, как Гитлера сравнивают с Наполеоном. Мол, два сапога - пара. Так, в Иране, в своё время, называли Соединённые Штаты "большим шайтаном", а Советский Союз - "малым". Применительно к России, Гитлера изображают как "большого дьявола", а Наполеона - как "дьявола поменьше". Но справедлива ли такая оценка Наполеона?

Давайте для начала соберём необходимую информацию о том, кто развязал так называемые "наполеоновские войны", а потом ответим на этот вопрос.

Наиболее глубокое исследование данной темы имеется в книге Николая Старикова «Преданная Россия. Наши «союзники» от Бориса Годунова до Николая II». Поэтому не будем изобретать велосипед, то есть городить неквалифицированную отсебятину, и обратимся непосредственно к исследованию.

Николай Стариков пишет:

" Александра Васильевича Суворова в нашей стране знает практически каждый. Любой взрослый человек хоть что-то слышал об этом замечательном полководце. Если спросить поподробнее – тут некоторые теряются, кто-то загадочно улыбается, и почти все выдают первое что приходит на ум: «Суворов переходил через Альпы».


Василий СУРИКОВ (1848-1916). Переход Суворова через Альпы в 1799 году. 1899
Но зачем русские солдаты оказались в далеких швейцарских Альпах? Почему образец мудрости и здравого смысла Суворов завел свою армию в такие дебри, откуда выходить пришлось, совершая самые неимоверные подвиги?

Всё началось с Великой французской революции. Российская императрица Екатерина II отнеслась к ней спокойно, " даже с некоторым чувством удовлетворения. Слишком много проблем доставляли ей своей политикой и англичане, и французы. Затем Екатерина II, разумеется, заявила о своей поддержке короля и королевы Франции, но воевать за их интересы отнюдь не спешила. В сложившейся обстановке она заняла наиболее выгодную для России позицию. Лучшей ситуации чтобы обеспечить себе свободу рук для продолжения войны с Османской империей, было просто не придумать. Россия оставалась в стороне от войны, хотя и разорвала в 1793 году дипломатические и торговые отношения с Францией. За время этого своего «невмешательства» Россия выиграла очередную русско-турецкую войну, где так ярко заблистал гений Суворова. В это же время постоянно поддерживаемая англичанами Швеция, совершила очередную попытку вернуть назад завоеванное Петром Великим. Но в ходе войны 1787–1790 годов русская армия снова отстояла наши северные земли.

Пример очень показательный: Россия не участвует в ненужной войне с Францией, попутно решая действительно важные для нее задачи. Русская императрица, прекрасно понимает все выгоды такого положения вещей. Для России не может быть лучшей ситуации, когда Англия и Франция воюют между собой. На тот момент, конца их вражде не видно, а значит – руки у русских развязаны надолго. Кто знает, какие политические дивиденды получила бы наша страна, продолжись еще такая политика лет двадцать (именно столько займут все антифранцузские войны). Но провидение решило по-другому. Смерть Екатерины II в ноябре 1796 года вносит в политическую ситуацию новую интригу.

Вступивший на престол ее сын Павел I поначалу тоже декларировал миролюбие и невмешательство в европейские дела. Императором он стал, будучи 42 лет от роду, полный раздражения против своей матери, правившей так долго и так же долго не дававшей ему реализовать его собственные планы. Поэтому во многом его политика строилась, как у капризного ребенка – наперекор. Этим воспользовались англичане, занятые сколачиванием против Франции второй коалиции под благородными лозунгами восстановления порядка и наказания строптивых революционеров. Сами воевать англичане не любили никогда, всегда стараясь найти для решения своих задач чужое «пушечное мясо» и щедро оплачивая его бесславную гибель. В 1798 году в этой роли согласились выступить Турция, Австрия и Неаполь и, к сожалению, Россия. Раз Екатерина II хранила нейтралитет, Павел, делавший все наоборот, решил воевать. Но была и еще одна причина, по которой взбалмошный император попался на английский крючок. По дороге в Египет Наполеон захватил Ионические острова и Мальту – резиденцию Мальтийского ордена, магистром – покровителем которого стал российский император.

Вряд ли доселе существовала в истории столь разношёрстная коалиция, в которой были столь различные союзники: католические Австрия и Неаполь, протестантская Англия, православная Россия и магометанская Турция, только, что воевавшие друг с другом. У каждого члена коалиции были свои претензии к Франции, не абстрактные идеологические, а конкретные территориальные: Австрия хотела вернуть себе Голландию и Италию, Неаполь устранить угрозу потери короны, Турция желала устранения Наполеона из Египта, Англии нужно было общее ослабление её давнего соперника. И только России было нечего отбирать у Франции, ведь даже тезис о защите «братской Мальты» выглядит просто смешным. Но выбор был сделан – русские солдаты должны были умирать за английские и австрийские интересы.

В феврале 1799 года Павел I назначил главнокомандующим русскими войсками, направленными в Италию, фельдмаршала Суворова. Вопреки стратегическому плану дальнейшего наступления на Гренобль-Лион-Париж, австрийское правительство добилось от Павла I переброски войск для освобождения Швейцарии. «Меня прогнали в Швейцарию, чтобы там уничтожить», – писал Суворов, прекрасно понимавший, что стоит за таким неожиданным поворотом.

Получив известия о предательском поведении австрияков, Павел I пришел в ярость и приказал Суворову немедленно возвратиться с армией в Россию, расторг союз с Австрией, отозвав своего посла из Вены. В том же году был отозван и наш посол из Лондона по совершенно аналогичным причинам – предательским отношением англичан к вспомогательному русскому корпусу, действовавшему против французов в Голландии (русский корпус, находившийся под британским командованием, буквально растаял от голода и болезней).

Вторая коалиция распалась. После фактического выхода России из войны ни австрийцы, ни англичане без русских войск ничего не смогли противопоставить гению Наполеона.

Бонапарт прекрасно понимал, что участие или неучастие России в войне против Франции играет в раскладе сил решающую роль. «Франция может иметь союзницей только Россию» – таков был его вывод из прошедших событий. И он активно начинает искать союза с Павлом I. Бонапарт готов был заплатить любую цену за симпатии русского царя. Русский император, чья обида и раздражение на своих вероломных «союзников» были столь велики, постепенно начинал приходить к схожим мыслям. Павел I умел учиться на своих ошибках. Теперь он ясно видел, что Россия воевала с Францией за абсолютно чуждые ей интересы, и, что немаловажно, ровным счетом за это ничего не получала! Логическим завершением этих рассуждений была мысль о необходимости союза между Россией и Францией. 18 июля 1800 года французское правительство предложило безвозмездно и без всяких условий возвратить на Родину всех русских пленных общим числом около 6000. Более того, русские воины должны были прибыть домой, одетые в новую специально сшитую униформу, с новым оружием, со своими знаменами и со всеми воинскими почестями! Сложно было придумать более эффектный жест. Также по дипломатическим каналам до Павла I была доведена информация, о том, что Франция готова передать Мальту под юрисдикцию России, а от англичан в данный момент ее осаждающих, наполеоновские войска будут ее защищать до передачи «законному владельцу».

После длительных колебаний Павел I решился протянуть руку Франции. Павел поддержал идею Бонапарта о совместном походе в Индию, бывшей тогда британской колонией. По плану Наполеона, 35-тысячный русский корпус должен был выступить из Астрахани, переправиться через Каспийское море и высадиться в персидском городе Астрабаде. Такой же по численности французский корпус от Рейнской армии Моро должен был спуститься до устья Дуная, переправиться в Таганрог, а затем двигаться через Царицын до Астрабада. Далее предполагался совместный поход на Индию.

Россия начинает полномасштабную подготовку к схватке с англичанами. На корабли Британии было наложено эмбарго, их груз конфискован, экипажи арестованы и сосланы во внутренние российские губернии. А 12 января 1801 года Павел I направил приказ атаману войска Донского Орлову выступать в поход! 41 полк донских казаков, 500 калмыков и 2 роты конной артиллерии начали движение к долинам Инда и Ганга. Появление в Индии солдат двух лучших европейских армий, могло привести к непредсказуемым последствиям. Реальный союз Франции и России угрожает подорвать мировую гегемонию Великобритании. Ответ следует молниеносно. Британцы спешно готовят заговор, теперь это единственная возможность остановить русского императора. В ход идет главное английское оружие – золото.

В ночь на 11 марта 1801 заговорщики ворвались в покои императора Павла I с требованием его отречения. Когда же император попытался возразить и даже ударил кого-то из них, один из мятежников стал душить его своим шарфом, а другой ударил его в висок массивной табакеркой. Народу было объявлено, что Павел I скончался от апоплексического удара. Цесаревич Александр, ставший за одну ночь императором Александром I, не посмел после своего воцарения и пальцем тронуть убийц отца: ни Палена, ни Беннигсена, ни Зубова, ни Талызина. На «иностранное» происхождение заговора против Павла I, указывает и тот факт, что его преемник сразу по восшествии на престол немедленно останавливает казаков двигавшихся в Индию прямо на марше!

Политика России, резко свернувшая при Павле I в сторону Наполеона, так же резко была возвращена в обычное проанглийское русло. В те же дни в Париже рядом с кортежем Бонапарта взорвалась бомба. Наполеон от покушения не пострадал. «Они промахнулись по мне в Париже, но попали в меня в Петербурге» – сказал об убийстве Павла Наполеон.

Осенью 1805 года, сложилась третья антифранцузская коалиция в составе Англии, Австрии, России, Швеции и Неаполитанского королевства. Пруссия хоть и выразила свое неудовольствие, воевать пока не собиралась, чего не скажешь о России. Александр I, возведенный на трон при помощи англичан, должен был эту помощь отработать.

После разгрома третьей коалиции под Аустерлицем начались русско-французские переговоры о мире. Отношение Наполеона к России весьма благожелательно. Снова он без каких – либо условий отпускает всех наших пленных, демонстративно протягивая Александру руку дружбы. Но тут наш государь проявил невиданное и неожиданное упорство и отказался ратифицировать заключенный в Париже мир. Английское золото, устлавшее путь Александра I к трону еще не раз сделает русскую политику странной и нелогичной…

Мир в Европе продержался недолго. Упорство Александра становится тем стержнем, на который «нанизывается» четвертая антифранцузская коалиция. 26 апреля 1807 года прусский и русский монархи заключили в городе Бартенштейне новую союзную конвенцию. В ней в общих чертах давался ответ на вопрос «за что воюем». Итак, согласно этому документу, в случае разгрома Франции, Пруссия получит свои старые владения или соответствующую компенсацию; Австрии и Англии обещалось территориальное расширение. С нами вышла заминка. Россия не получала ничего! Более того, одной из статей конвенции провозглашалась независимость и целость Турции! Из-за фантастических статей этой конвенции снова отчетливо проступал английский след! Стоило нам с Наполеоном соперничать, терять десятки тысяч солдат, чтобы гарантировать целостность Османской империи! Вот так британские руководители и решали свои внешнеполитические задачи. Во главе полностью суверенной России стоит суверенный монарх, но его с английской разведкой связывают такие нити, что страна полностью теряет самостоятельность своей внешней политики…

Правда, русскому обществу все же надо было объяснить, зачем гибнут в центральной Европе  десятки тысяч русских солдат. Александр I не придумал ничего умнее, чем приказать Священному Синоду объявить Наполеона антихристом.

Для кампании 1806–1807 годов Россия выставила 160 тыс. армию. Этого Александру показалось недостаточно. Следующий факт малоизвестен у нас и связывается обычно с Отечественной войной 1812 года. На самом деле в ноябре 1806 года особым царским манифестом было объявлено о сборе ополчения – «внутренней, временной милиции» численностью 600 тыс. человек! Русский народ, весь как один человек должен был встать на борьбу с Францией (что нужно англичанам) и на защиту Пруссии (что нужно пруссакам)!

Разбив четвёртую коалицию, Наполеон громить и терзать Российскую империю вовсе не собирался. Он, всегда считавший Россию единственно возможным союзником для Франции, уже давно добивался её благосклонности. В её отношении все действия Наполеона были похожи на ухаживания галантного кавалера – после поражения под Фридландом, французы любезно дали разбитой русской армии перейти через Неман и сжечь за собой мосты. Бонапарту был совсем не нужен захват наших территорий – у него была вся покоренная Европа. Ему нужен был мир и, по крайней мере, если не союз, то хотя бы нейтралитет России.

25 июня 1807 года состоялась встреча двух императоров на огромном плоту посреди реки Неман. Как только они оба высадились одновременно на плоту, Наполеон обнял Александра, и они ушли в павильон, где немедленно и началась продолжавшаяся почти два часа беседа.

– Из-за чего мы воюем? – спросил Наполеон.
– Я ненавижу англичан настолько же, насколько вы их ненавидите, и буду вашим помощни-
ком во всем, что вы будете делать против них, – сказал Александр.
– В таком случае, все может устроиться, и мир заключен, – ответил Наполеон.

Достигнутое соглашение о разделе сфер влияния, получило название Тильзитского мира. Бонапарт получил долгожданный мир и возможность отдохнуть, насладившись всеми прелестями своих побед. Европа покорена им и затаила дыхание, непокорной оставалась только Британия. Не только Наполеон, но и многие в то время были уверены, что, лишив Англию главного источника ее благосостояния, торговли, удастся подчинить ее политически. Поскольку под контролем Наполеона находилась почти вся Европа, эта задача не представлялась очень сложной. 21 ноября 1806 года Наполеон подписал один из самых известных своих декретов. «Британские острова объявляются в состоянии блокады, как с суши, так и с моря, – гласил он. – Всякая торговля и всякие сношения с ними запрещены… Никакое судно, идущее из Англии или ее колоний,…не будет принято ни в один порт». Это означало объявление экономической войны, вошедшее в историю под названием Континентальной блокады. Понимая, что основное могущество Британии покоится на ее доходах от торговли, Наполеон всячески старался ее подорвать. Не имея возможности после разгрома своего флота осуществить высадку на английском побережье, он старается разрушить экономическую мощь противника путем торговой блокады. Она будет эффективной, только если все европейские страны закроют свои порты для британских товаров. Последовательными действиями Наполеон и расширял зону блокады на все новые союзные и завоеванные страны. Став союзником Франции, Россия брала на себя обязательство присоединиться к Континентальной блокаде и полностью прекратить торговлю с Англией. На практике это означало «мягкую» форму войны с туманным Альбионом.

Но русский монарх стал уклоняться от строгого соблюдения условий континентальной блокады, и даже подписал положение о нейтральной торговле, фактически сводившее ее на нет. Это в свою очередь вызвало насторожен-
ное отношение к нему Наполеона".

Далее Николай Троицкий пишет: "Осенью 1811 г. Александр I по договоренности с Пруссией решил "сразить чудовище" (как он выражался) превентивным ударом. 24, 27 и 29 октября последовали его "высочайшие повеления" командующим пятью корпусами на западной границе (П.И. Багратиону, П.Х. Витгенштейну, Д.С. Дохтурову и др.) приготовиться к походу. Россия могла начать войну со дня на день. В этот критический момент струсил, заколебался и вильнул под железную пяту Наполеона прусский король Фридрих Вильгельм III. Вероломство Пруссии помешало Александру начать войну против Франции первым - Наполеон опередил его".

И снова Николай Стариков: "Россия и Франция были искусно стравлены в 1812 году умелыми интригами наших «союзников». Каждый из них ловил свою рыбку в мутной политической воде того времени. Такой вывод напрашивается сам собой. В европейском политическом раскладе России частенько выпадает играть роль каменной стены, о которую расшибает себе лоб сильнейшая держава континента. Эта ситуация заботливо создается, тщательно «поливается» и растится. И повторяется из столетия в столетие. Только в XIX веке нашими руками «убрали» Францию, а в двадцатом столетии о нас дважды разбивалась Германия".

Итак, император Александр I, являясь английской марионеткой, поддерживал все антифранцузские коалиции и отправлял русских мужиков умирать за интересы "туманного Альбиона". У нас все знают о том, как погибла отступающая французская Великая Армия от голода и холода зимой 1812 - 1813 гг. Но редко кто знает, что практически такая же смертность была и в наступающей русской армии Кутузова. Ведь и русская армия сильно пострадала от холода и голода. Из 100 тыс. вышедших из Тарутинского лагеря преследовать французов, к Неману вышло около 20 тысяч солдат. Они были крайне истощены и обморожены. Кутузов справедливо полагал, что продолжение войны – это бессмысленная трата ресурсов и людей. Александр I упрямо желал воевать за интересы Англии, жаждавшей окончательного разгрома своего главного конкурента. Он жаждал освободить Европу от «корсиканского чудовища». Серьезные доводы Кутузова, прозорливо предлагавшего «сохранить Бонапарта для Англии» он не хотел слышать. Удивляться этому не нужно, надо снова и снова вспоминать обстоятельства воцарения этого русского императора".

Вот такая вполне знакомая складывается картина: на российском престоле сидит посаженный заговорщиками царь. Такие "подставные" цари всегда страдают "отсутствием политической воли". Понятное дело: какая же воля может быть у куклы-марионетки?!  Воля в руках тех, кто дёргает за ниточки, приводя куклу в движение. То есть принимал решения Наполеон в Париже и кукловоды в Лондоне. Собственно, и война велась между Францией и Англией. Ну и пусть бы велась десятилетиями. В этой ситуации России необходимо было занимать политику нейтралитета.  Надо было поучиться у австрийской дипломатии, которая не хотела ни окончательной победы Наполеона над коалицией, ни окончательной победы коалиции над Наполеоном, которая дала бы лидирующее положение русскому царю. Не желала этого положения и Англия. После того как Франция была повержена руками русских и стала более не опасна, главным противником Британии становится Россия. Можно смело утверждать, что с момента окончания наполеоновских войн и до начала Первой мировой войны борьба против растущей Российской империи становится главным делом английской разведки. Начинается "Большая Игра" Англии против России, о которой рассказывает Михаил Леонтьев:



Вот так Россия, помогавшая Англии разгромить "корсиканское чудовище", сама, по собственной глупости, заняла место этого "чудовища". В принципе, то же самое повторилось и во время второй мировой войны. Англичане с помощью русских разгромили германский Третий Рейх, а затем, после разгрома, Черчилль в своей Фултонской речи объявил СССР врагом № 1. 
хрестьянин

Что означает свастика?

Если в поисковике написать слова "что означает свастика", то часто можно прочитать, что свастика - это солнечный, солярный знак.

Включаем самую простую логику и смотрим: свастика - СОЛЯРНЫЙ символ, знак солнца.



Смотрим, как рисуется солнце



На всякий случай напомним, что на масленицу русские люди едят блины. А блины - это что? Правильно! Символ солнца! И как же блины выглядят? неужели как свастика??? А вот хрен тебе, дед Мазай:




На самом деле свастика изображает не солнце, а положение созвездия Большой Медведицы на ночном небосклоне зимой, весной, летом и осенью («Земля и Вселенная», 2010, 31, с. 68-82).






Большая звезда в центре - Полярная звезда. Это единственная звезда на небосводе, которая находится всё время на одном месте, а все другие звёзды совершают "хоровод" вокруг неё. По своему исключительному положению среди других звёзд, Полярная звезда соотносится с Центром Мира (Axis Mundi).  «Центр, о котором идёт речь, – пишет Р. Генон, – это недвижная точка, во всех традициях единодушно именуемая символическим "полюсом" бытия, ибо именно вокруг неё осуществляется круговращение мира, который, в свою очередь, чаще всего символизируется колесом: именно так обстоит дело и у кельтов, и у шумеров, и у индусов. Таков истинный смысл свастики, знака, распространённого от Дальнего Востока до Крайнего Запада; это прежде всего "знак полюса", о чём следовало бы знать современным учёным, которые напрасно пытались объяснить этот символ с помощью самых фантастических теорий». (Генон Р. Символика креста. М. 2004. С. 255.)