August 17th, 2013

хрестьянин

Зачем в телестудии охрана?

Сегодня утром случайно наткнулся на YouTube на вот этот видеоролик с Никитой Джигурдой.



Когда Джигурда потащил "православного" пропагандиста за кулисы телестудии, какая-то женщина завопила: "Заступитесь за него, мужчины! Сидитите, как вшитые здесь, идиоты!" И тогда ведущий сказал: "ТАМ ЕСТЬ ОХРАНА".

Позвольте, а зачем вообще на телестудии охрана?

Вот в нормальном магазине охраны нет. Но в некоторых магазинчиках сидят охранники. И вовсе не потому, что там продают брюлики. А потому, что там продают, например, нелицензионные диски. Приходит покупатель домой, вставляет диск в дисковод компьютера, а фильм отвратительного качества. Покупатель, естественно, чувствует себя "лохом", что его "обули", "надули", "развели на бабки", и идёт назад в магазин, исполненный праведного гнева. Вот тут как раз и нужна охрана. Чтоб "охладить" праведный гнев.

Не для того ли сидит охрана и в этой телестудии? Ведь наверняка никакой охраны нет в телестудии детской программы "Спокойной ночи, малыши". Кого они там будут охранять? Хрюшу и Степашку? От кого? От Каркуши?

Значит, эта телепрограмма изначально настроена на то, чтоб обливать людей помоями, чтоб делать из них "лохов" на глазах многомиллионной телеаудитории. Значит, она в принципе ничем не отличается от магазинчиков с поддельными дисками. Людей одинаково "обувают" и там, и тут. И одинаково держат охранников, "на всякий пожарный" случай.

Вот потому-то я и не смотрю дуроскоп, т. е. телевизор по-старому. Если в телестудии сидит охрана, то правды там не увидишь и не услышишь. Вы представляете себе такую картину: Иисус Христос проповедует народу и говорит: "истинно, истинно говорю вам..." , а за спиной у него стоят охранники с дубинками, чтоб отдубасить тех, кто станет возражать или возмущаться? Я не представляю.
хрестьянин

Реставрация вместо реформации. 7.

С одной стороны, нельзя не признать заслуг «чекистской корпорации». В общем и целом она сумела поставить под контроль и независимых олигархов, и их покровителей — «воров в законе». Чтобы убедиться в этом, достаточно познакомиться со статистикой эмиграции первых и арестов вторых. Однако на место «независимых» олигархов и воров пришли «зависимые».

У новой власти не было ресурса, чтобы ликвидировать произвол. Прежде всего, она не имела для этого соответствующей опоры в обществе, которое в силу исторически присущего русскому народу правового нигилизма не рассматривало устранение беззакония как актуальную политическую задачу. Поэтому такая задача и не ставилась.

(Тут я не соглашусь с автором. У власти был и есть ресурс, чтобы ликвидировать произвол. Я имею в виду русское казачество. При желании из казаков можно было легко сделать что-то наподобие "штурмовиков" национал-социалистической Германии или китайских хунвейбинов, которые могли бы устроить "кристалльную ночь" всем тем, кто творит произвол. После этого у всех сразу бы отпала охота заниматься произволом. Но, чтобы опереться на казачество в наведении порядка в стране, власти необходимо прежде признать казачество репрессированным народом со всеми вытекающими последствиями.
Если говорить о казачестве как народе, значит, им нужно дать какие-то территории, самоуправление и многое иное, что нужно для жизни казаков, возрождения их бытовых традиций и условий. Вот тут-то и задушила жаба бывших советских чиновников. Эдак, глядя на казаков, и другие потребуют себе земли; чем же они потом торговать будут, если на деле осуществят ленинский лозунг "земля - крестьянам"?! )

Была поставлена другая задача — ликвидировать непосредственную угрозу государству, исходящую от олигархов, непомерно усилившихся на фоне ослабшей власти. Эта непосредственная угроза обществом в тот момент остро осознавалась, и заказ на решение этой задачи был реальным. Именно поэтому новое руководство страны получило сразу такой огромный кредит доверия.

«Силовики» решили эту задачу, не столько устранив произвол, сколько поставив его под свой контроль. Но и это удалось лишь отчасти. Второго издания сталинизма не вышло. Государство не уничтожило хаос, а подчинило его себе. И, таким образом, само стало частью этого хаоса.


«Новые воры» подрядились помочь государству возвратить активы, ранее украденные «старыми ворами». За разумное вознаграждение, конечно. Бессмысленно воровать у государства, когда можно эффективно и безопасно воровать вместе с государством. Вот он, настоящий союз «меча и ворала».

Вряд ли роль и масштаб влияния криминала на все стороны жизни современной России осознаются нами вполне. Я сомневаюсь, что страна знает своих настоящих героев. Реальной властью в России обладают вовсе не владельцы всевозможных банков, финансово-промышленных групп и индустриальных холдингов, а их
«крыши», то есть те, кто в далекие 90-е оказывал «молодым дарованиям» покровительство и давал деньги на «раскрутку».

(Я уверен, что не только в России, но и во всём мире так. Ибо, как сказал Христос, "весь мир во зле лежит". Тот список миллиардеров, который публикует журнал "Forbes", конечно, не учитывает  "настоящих героев". Ну что это за богатство Билла Гейтса в $53 млрд, если в одной только Америке расхищаются ТРИЛЛИОНЫ (!) баксов?!)

Эти люди не стремятся к славе. Им достаточно того, что они знают друг друга. Некоторые из них сейчас стали публичными фигурами, но это скорее исключение из правил, чем тенденция. Загнавшая олигархов «под плинтус» одним движением бровей власть бессильна перед действительными хозяевами русской жизни. Более того, она вынуждена сотрудничать с ними, искать компромисс и зачастую просить о помощи в решении тех проблем, которые сама решить не в состоянии.


Отношения между государством и уголовным миром вообще являются куда более сложными и запутанными, чем это кажется на первый взгляд. Власть и криминал — неразлучные и вечные соперники, своего рода политические конкуренты. В основе современного государства лежит монополия на насилие. Криминал оспаривает эту монополию. По самой своей природе криминал всегда есть альтернатива государственности — «теневая власть».

Их сосуществование естественно, как чередование дня и ночи, как восход и закат, как да и нет. Но, когда ночь «зависает» и рассвет не наступает вовсе — это ненормально. Дело не в том, что в России есть преступность (где ее нет), дело в балансе сил. Сегодня в стране сложилось своеобразное двоевластие, при котором «дневной» и
«ночной» губернаторы правят в лучшем случае совместно.

Уровень криминализации общества — главный показатель деградации государства. В эпоху кризисов, бедствий и упадка общественный порядок уступает место криминальному произволу. Обыватель оказывается зажатым меж двух огней: власти с ее «законами» и преступности с ее «понятиями». Государство и криминал становятся в его глазах равновеликими авторитетами (и в одинаковой степени угрожают ему).



Геннадий Назаров "Дяденька, спасите..."
Однако между государством и преступностью как центрами силы, а вернее — насилия, до поры сохраняется одно очень существенное различие. Государство — иерархически организованная структура, криминал — это скорее стихия, среда, хаос. Однако при определенных условиях криминал способен очень быстро организоваться. Когда в бочке порох, достаточно одной искры, чтобы она взорвалась. Когда общество созрело для «великой криминальной революции», достаточно одного неверного политического или экономического решения, чтобы произошла мгновенная «кристаллизация» криминальной структуры. Криминал всегда занимает поле боя, оставленное государством.

Обеспечение потребности общества в наличных деньгах стало тем силовым полем, в котором окончательно
сформировалась российская организованная преступность.

Сегодня снабжение экономики наличными средствами является целой индустрией, обороты которой, по некоторым сведениям, сопоставимы с оборотами от продажи нефти и газа. Она приносит миллиардные доходы преступному сообществу, и в принципе в России оно может уже больше ничем другим не заниматься.

Более того, государство поставило успех своей экономической политики в полную зависимость от эффективности этого криминального бизнеса. Российская экономика не в состоянии функционировать без наличных денег ни одного дня. Она не может обходиться без них, так же как европейская экономика не может обойтись без привлечения мигрантов. Большинство реальных экономических расчетов «в поле» осуществляются при помощи наличных средств.

Мало того, что власть обеспечила преступному сообществу неиссякаемый источник обогащения, так она еще должна заботиться об эффективной и бесперебойной работе созданной на этой основе индустрии «обналичивания» денег, без которых в экономике может наступить коллапс.

Неудивительно поэтому, что спецслужбы были вынуждены взять эту «отрасль экономики» под свой контроль как «стратегическую» наравне с нефтедобычей и покорением космоса. «Обналичивание» стало проходить как бы с ведома ФСБ (и частично МВД), оставаясь при этом подконтрольным преступному миру. Платой за организацию такого рода «наблюдения» стало активное сращивание криминала и правоохранительных органов. Крыши замкнулись друг на друга...

По этому образу и подобию произошло «смыкание» и во всех других секторах экономики: нефтегазовом, военно-промышленном, телекоммуникационном и так далее. Итогом стало возникновение нового типа экономики, в основании которой лежит криминально-силовое предпринимательство. Эта перерожденная экономическая ткань стремительно разрастается, как опухоль, грозя уничтожить вокруг себя все здоровые и работоспособные социальные клетки российского общества.

Тот экономический и политический строй, который сформировался в современной России, может быть адекватно описан только в рамках научной дисциплины, которую я назвал бы «полицэкономия госкапитализма». В основе «полицэкономии» лежит ежедневное и повсеместное вмешательство правоохранительных органов в экономическую и социальную жизнь общества. То, что сегодня в России принято называть «силовым блоком», по-настоящему и есть экономический блок правительства. По крайней мере, реальное влияние руководителей ФСБ и МВД на экономические процессы значительно более существенно, чем влияние многих руководителей министерств экономики и финансов.

По Гегелю, история повторяется дважды — один раз как трагедия, другой раз как фарс. В определенном смысле слова нам суждено стать свидетелями фарса «неосталинизма». Безусловно, аналогия эта очень поверхностна, и между эпохой Сталина и эпохой Путина лежит историческая пропасть. Тем не менее общее между ними то, что в основе и той и другой «систем» лежит стремление компенсировать неработоспособность институтов государственной власти при помощи создания внутреннего института «личной власти», опирающегося на прямой персональный контроль над правоохранительными органами, используемыми как инструмент экономического и политического влияния. Разница — в отсутствии сегодня идеологии и партийного контроля.

Проблема со всеми этими персонализированными компенсаторными механизмами состоит в том, что срок их жизни, как правило, строго ограничен продолжительностью жизни их авторов. В то же время их влияние на судьбу государственных институтов оказывается разрушительным. Это классический пример лекарства, у которых отрицательных побочных эффектов больше, чем пользы. То есть они дают передышку на определенное время, включая нечто вроде искусственной вентиляции легких. Но пока больное общество находится на искусственном дыхании, его институты окончательно приходят в упадок. Можно сказать, что режим персональной власти «добивает» государственные институты.

В конце концов возникает дилемма: держать больного на искусственном дыхании вечно невозможно, но любая попытка отключить аппарат может привести к смерти. И чем дольше решение не принимается, тем тяжелее будет справиться с последствиями. Таким образом, постепенно главным вопросом политической повестки дня в таком обществе становится «стратегия выхода» из режима экономической «спецоперации» и возврата к нормальному
«регулярному государству» с пусть и неидеальными, но все же самостоятельными и работающими институтами.

Исторический опыт подсказывает, что есть два сценария выхода из этого тупика: управляемый (хрущевская оттепель) и неуправляемый (смута начала XVII века). В первом случае власть находит в себе силы самостоятельно начать демонтаж системы личной власти, частью убирая «излишества», частью превращая сами
элементы «внутренней власти» в регулярные институты. Во втором случае режим умирает вместе со смертью своего создателя и страна погружается в хаос, выйти из которого удается путем невероятных усилий и ценой огромных потерь.

С этой точки зрения первоочередной задачей, стоящей сегодня перед Россией, является управляемая конверсия политической системы, ее плавная поэтапная «демилитаризация». В рамках этого процесса мутные институты, возникшие в лоне «ментовского государства» (по образному выражению Л. Никитинского), должны
быть заменены более прозрачными регулярными государственными институтами.

На протяжении XX века история России была свидетелем нескольких немотивированных самоликвидаций авторитарных режимов, которым, несмотря на наличие определенного внешнего и внутреннего давления, ничего серьезно не угрожало. Самыми яркими примерами такой самоликвидации являются революция 1917 года и горбачевская перестройка. И в том и в другом случаях подавляющая часть населения до самого последнего момента не допускала и мысли о том, что режим может рухнуть.

На протяжении последних ста пятидесяти лет Россия была одним из самых значимых полигонов мировой истории. «Великая революция», «большой террор», «оттепель», «перестройка» — все это круто меняло не только жизнь в России, но и влияло на политический климат на всей планете. Не исключено, что новый поворот
русской истории окажется не менее радикальным, чем предыдущие, и Россия вновь подтвердит репутацию самого большого в мире «политического коллайдера».

Современная российская политическая жизнь непосредственно произрастает вовсе не из 1993 (как многим кажется) и даже не из 1991 года, а из событий далеких весны-лета 1953 года.

Хрущев мог казаться шутом и петрушкой (а часто и быть им); он мог повторять за Берией его ходы (что, собственно, и случилось в дальнейшем при разоблачении «культа личности»); он мог быть непоследовательным и смешным, но он предлагал то, что, выражаясь языком Льва Толстого, являлось в тот момент «дифференциалом русской истории», было тем «простейшим однотипным влечением», объединявшим весь народ, от простого колхозника до члена Политбюро ЦК. Он выступал против оголтелого насилия.

Таким образом, если посмотреть на эту борьбу под более широким углом зрения, то речь шла о продолжении или завершении революции. Для Берии насилие оставалось универсальным методом решения экономических, социальных и политических задач.  Для Хрущева насилие было уже хоть и необходимым, но все-таки злом, которое по возможности надо было вводить в рамки.

В этой связи вызывает особый интерес оценка, которую дал событиям 53-го года Ричард Пайпс, рассматривавший хрущевский переворот как контрреволюционный. Он писал: «Можно даже сказать,
что революция завершилась лишь со смертью Сталина в 1953 году, когда его преемники нерешительно и с оговорками взяли курс на политику, которую можно было бы охарактеризовать как контрреволюцию сверху».

Здесь впервые под сомнение была поставлена ценность насилия как метода «коммунистического строительства». Это зародившееся сомнение было воистину контрреволюционным, оно ставило крест на идее «государства диктатуры пролетариата» (что нашло через несколько лет и свое формальное подтверждение,
когда лозунг «диктатуры пролетариата» был тихо демонтирован и заменен лозунгом «общенародного государства»).

То общество, которое вышло «из шинели» июльского 1953 года пленума ЦК, было странным на вид. Оно было противоречием в себе самом. Сохраненная Хрущевым «коммунистическая догма» заставляла рассматривать государство как возведенное в закон насилие (это можно назвать по-разному, например, по-путински —
«диктатурой закона», но суть от этого не изменится). Но в то же время Хрущев, на «чувственном уровне», следуя духу времени, пассионарно выступил против насилия.




Вот и получилось, что у «советской цивилизации» ум с сердцем оказались не в ладах.

Эта всепроникающая двойственность «советской цивилизации», проистекавшая из противоречия между философией (даже религией) насилия, лежащей в основе коммунистической идеологии, и движением против насилия, начало которому положила победа «хрущевской партии» над «партией МВД», позднее привела
к крушению советской системы. Советский «трест» не выдержал внутреннего напряжения и лопнул почти полвека спустя.

Противоречие разрешилось тогда, когда в окончательно конституировавшемся, «зрелом» советском обществе родившийся в начале 50-х годов XX века консенсус против насилия обрел, наконец, свою собственную философию. Он нашел воплощение в странной идеологии «общечеловеческих ценностей», которая постепенно овладела массовым сознанием. Эта новая идеология, не либеральная по своей природе, но близкая к ней по направленности, добила окончательно «идеологию коммунизма» с его узаконенным насилием, а также всю обслуживающую эту идеологию политическую систему.

Благодаря большевизму на теле российской истории образовался своеобразный «цивилизационный пузырь». Его можно рассматривать как некое культурное новообразование в «теле» русской православной
цивилизации. Так иногда, разрезав большой зрелый апельсин, внутри него можно обнаружить еще один маленький апельсинчик. Вот такая же странная неполноценная «цивилизация внутри цивилизации» появилась в России в XX веке. В 1953 году она, наконец, состоялась как нечто органичное, способное просуществовать почти сорок лет и умереть от немощи.

Интересно, что смерть советской цивилизации была почти такой же тихой, как и смерть предшествующей ей 300-летней империи. Она исчерпала себя и испустила дух в 1989 году. Как это часто бывает в России, проблема возникла не столько с отказом от старого, сколько с признанием нового.

То, что Россия переживает сегодня эпоху реставрации, стало общим местом в политической публицистике последних лет. Повсюду мы наталкиваемся на знакомые до боли экономические, социальные и политические очертания... В то же время Россия если и напоминает СССР, то эпохи упадка. Перед нами вялое общество, управляемое изможденным государством. Население преимущественно пребывает в «политически
бессознательном» состоянии, а замеры общественного мнения с регулярной повторяемостью фиксируют утрату гражданами всякого интереса к политике. Все это напоминает состояние советского общества времен «позднего застоя». Парадоксальным образом Россия умудрилась вернуться в «точку невозврата», в ту самую эпоху, когда произошел «большой скачок» к «демократии» и «капитализму».

(Тут мысль Владимира Пастухова перекликается с мыслями Александра Дугина о парадоксальном "времени Ляпунова":


Каждый режим, социальное устройство, экономико-политическая формация подчиняются строго детерминированным законам, воплощающимся в структуре власти, в ее идеологии, в ее внутренних нормативах. Но социальная энергия, так же, как и всякая энергия в телесной вселенной, однонаправленно убывает, "производит энтропию". Поэтому любая власть и любая общественная формация функционируют логично и закономерно только ограниченный отрезок времени. После определенного момента наступает "время Ляпунова". Подобно пьяной компании, за некоторой границей общество начинает вести себя непредсказуемо, хаотически. Периферийное разрастается до гигантских пропорций, центральное, осевое отходит в сторону.

Несомненно, что "время Ляпунова" для СССР началось в 1985. Нынешний президент (заметьте, "непредсказуемый"!) - типичный образец "частицы" хаотической системы. На наших глазах из "диссипативных останков" позднего дегенерировавшего социализма рождается новая либеральная система. Но и она на глазах стареет, энтропия в ней ужасающе быстро возрастает, она начинает поразительно, до мелочей напоминать последние фазы советского общества. Не исключено, что либеральный цикл будет очень быстротечным, так как некоторые системы принципиально нежизнеспособны (в определенных условиях).

Еще один важный момент: фаза распада советизма проходила при полной интеллектуальной пассивности основных действующих сил. Иными словами, нет такого социального организма, который смог бы "схватить" основное содержание социального "времени Ляпунова" в нашей ситуации и положить это драгоценное знание в основу нового социального порядка. Самое интересное, кажется, все проспали. Но инициатическая смерть отличается от смерти обычной тем, что в ней сознание не пропадает полностью (сохраняясь в особом режиме). Хаос должен быть не просто пережит, но и осмыслен. Раз этого не произошло, то неизбежно повторение хаоса. Еще одна катастрофа, еще одна фаза социальных сдвигов, еще один аккорд "диссипативного скачка". Более того, это будет повторяться до тех пор (в ускоренном ритме), пока какая-то социальная формация не возьмет на себя ответственность за опасную и увлекательную научно-практическую работу с хаотическими структурами.)