Хрестьянин (ltraditionalist) wrote,
Хрестьянин
ltraditionalist

Categories:

НАПОЛЕОН

Прочитал книгу Дмитрия Мережковского "Наполеон" и выписал из неё всё самое важное (на мой взгляд). Получился яркий образ этого великого Человека.

«Биография Наполеона есть уже История» (М. Погодин)


http://www.uraledu.ru/files/images/image013_17.jpg
«Он миру чужд был. Всё в нём было тайной», - понял Наполеона никогда не видевший его 17-летний русский мальчик Михаил Лермонтов.
«Наполеон – существо демоническое»,- говорит Гёте, употребляя слово «демон» в древнем языческом смысле. Не бог и не человек, а что-то среднее между ними, как Геракл или Прометей.
Герой Запада, Наполеон и сам похож на запад, вечер мира.
«Он был похож на вечер ясный:
Ни день, ни ночь, ни мрак, ни свет».
Вот почему он такой неизвестный, таинственный.
«Всю мою жизнь я жертвовал всем – спокойствием, выгодой, счастьем – моей судьбе». Вот лицо Наполеона без маски – бесконечная правда его, бесконечная искренность.
Что такое судьба? Случай, управляющий миром. Случай – слепой демон, и Наполеон, владыка мира – только раб этого демона.
В ночь перед Йенским сражением император вышел один на аванпостную линию, чтобы осмотреть дорогу для подвоза артиллерии. Ночь была тёмная, в десяти шагах не видно. Когда он подходил к цепи часовых, один из них, услышав шаги, окликнул: «кто идёт?» и взял на прицел. Наполеон так глубоко задумался о чём-то, что не слышал оклика и продолжал идти. Часовой выстрелил. Пуля просвистела мимо ушей императора. Он упал ничком наземь и хорошо сделал; множество пуль пронеслось над его головой: вся цепь часовых дала по нему залп. Благополучно выдержав этот первый огонь, он встал, подошёл к первому посту и назвал себя.
Падает лицом на землю, как будто поклоняется, владыка мира – какому-то Владыке большему. Кому же именно – тёмному демону, случаю, или лучезарной «звезде» своей, ночному солнцу – Року?
Может быть, он сам никогда об этом не думал; но, кажется, думал всегда около этого; кажется, все его мысли уходили в эту глубину, где загадана людям загадка Судьбы. Прямо в лицо Сфинкса никогда не заглядывал, но чувствовал всегда, что Сфинкс смотрит ему прямо в лицо, и знал, что, если не разгадает загадки, чудовище пожрёт его.  Лицо Эдипа перед Сфинксом задумчиво, и лицо Наполеона тоже. Кажется, главное в этом лице, что отличает его от всех других человеческих лиц, - эта бесконечная задумчивость.
Что же значит эта «летаргическая задумчивость», как бы летаргический сон? Видит, слышит, бодрствует, действует, как никто другой, но всё это извне, а внутри – спит, вечный сновидец, лунатик своего ночного солнца – Рока.
Спит, и сердце чуть бьётся, как в летаргическом сне. «Мне кажется, что сердце у меня не бьётся: я его никогда не чувствовал. У меня точно вовсе нет сердца».
Спит наяву – бодрствует во сне. Сон переплетается с явью, сон входит в явь, не только метафизически, внутренне, но и внешне, физически.
24 декабря 1800 года, едучи в карете в Оперу, спит и видит во сне, будто бы тонет в итальянской речке Тальяменто; просыпается от взрыва адской машины, на волосок от смерти.
Спит и на полях сражений, во время самого боя. Это даже входит у него в привычку: «я привык спать на поле сражения». Спит, убаюканный громами пушек, как дитя в колыбели. В самые роковые минуты, всё решающие, вдруг засыпает, точно уходит куда-то.
Перед самым Аустерлицем так глубоко заснул, что «его с трудом разбудили». В самом пылу сражения под Ваграмом, когда всё решается, велит разостлать на голой земле медвежью шкуру, ложится на неё и засыпает глубоко. Спит минут двадцать; проснувшись, продолжает отдавать распоряжения, как будто не спал вовсе.
Это на войне – это же и в мире. Любит работать, вставая с постели, между двумя снами. Кажется, гений Наполеона – ясновидение – и есть этот узкий перешеек: бодрствование между двумя пучинами снов.
«Что же подумать о Наполеоновом сне, длящемся от Вандемьера до Ватерлоо?» - спрашивает Леон Блуа. – «Величайшие несчастья и даже падение не могли его разбудить до конца. На Св. Елене он продолжает свой сон».
«И море и буря качали мой чёлн;
Я, сонный, был предан всей прихоти волн…»
Сон на море, на «водах многих»… «Воды, которые ты видел, суть люди и народы, и племена, и языки», - говорит ангел Апокалипсиса. Многие воды Запада – Атлантика, где погибла «Атлантида», зашло солнце первого человечества и солнце последнего «человека из Атлантиды» - Наполеона.
Душа Атлантиды – магия, и душа Наполеона – то же: он сам вызывает видения сна своего. Сон его – пророческий. Люди слепы на будущее; он – зряч: знает, помнит его, как прошлое.
«В самых великих боях вокруг Наполеона царствовало глубокое молчание: если бы не более или менее отдалённый гул орудий, слышно было бы жужжание осы; люди не смели и кашлянуть». В этой тишине прислушивается он к внутреннему голосу своего «демона-советчика», к своему «магнетическому предвидению». Можно сказать, что весь гений Наполеона – в этом «внутреннем чувстве», в магнетическом или магическом предвидении: оно-то и давало ему такую бесконечную, как бы «волшебную» власть над людьми и событиями.
«Он колдун, - говорили о Наполеоне египетские мамелюки Мурад-Бея. – Он связал своих солдат длинной белой верёвкой и, когда дёргает её туда или сюда, все они движутся вместе, как одно тело». Эта «белая верёвка» и есть «магия» Вождя. Как ни велико было моё материальное могущество, духовное – было ещё больше: оно доходило до магии».
«Когда он хотел соблазнить, в словах его было неодолимое обаяние, род магнетической силы. Тот, кого он хочет увлечь, как бы выходит из себя», - вспоминает Сегюр. В эти минуты своей наибольшей силы он уже не приказывает, как мужчина, а соблазняет, как женщина.
«У него (Наполеона) полнота не нашего пола», - замечает Ла Казсам, не подозревая, каких таинственных глубин касается здесь в существе Наполеона. Женственность у этого самого мужественного  из людей иногда внезапно проступает не только в теле, но и в духе. «Он слабее и чувствительнее, чем думают», - замечает очень хорошо знавшая эти его женские черты императрица Жозефина. До 30 лет он был худеньким, тоненьким, как шестнадцатилетняя девочка.
«Посмотрите-ка, доктор, - сказал он однажды на Св. Елене доктору Антоммарки, выходя к нему, совсем голый, после утреннего обтирания одеколоном, - посмотрите, какие прекрасные руки, какие округлённые груди, какая белая кожа, совсем гладкая, без волоска… Этакой груди могла бы позавидовать любая красавица!»
Бог Дионис тоже «оборотень». В Еврипидовых «Вакханках» он «женоподобен» (thelymorphos), а в Эсхиловом «Ликурге» - уже настоящий Андрогин. И в Элевсинских таинствах Дионис-Вакх называется «двуестественным», два естества в нём – мужское и женское. Что это значит? Значит, что божественная «полнота» человеческой личности есть соединение двух расколотых половин или по слову Канта: «erst Mann und Weib zusammen machen den Menschen aus» («только мужчина и женщина вместе составляют Человека»). Божественная искра человеческой личности вспыхивает только в соприкосновении двух полюсов – женского катода и мужского анода.
Наполеон ближе, чем думает сам, к своему прообразу Александру Македонскому. Тот хотел быть вторым Дионисом. «Дионис» значит «сын божий» (dio – «бог», nysos – «сын»). Вот почему старый инвалид Наполеоновской армии, которого знал в детстве Леон Блуа, «не умел отличить императора от Сына Божьего». Вот почему солдаты Наполеона пьют вместе с ним из одной чаши, как в Дионисовых таинствах, вино и кровь, соединяясь в одно тело, в одну душу – Великую Армию.
«Я хочу, чтобы мои знамёна возбуждали чувство религиозное». Какая же это религия?
«Чей это голос? Кто зовёт нас? Эвий!» -
Узнают вакханки Еврипида голос своего невидимого бога. Тот же голос и в этих словах Наполеона: «Когда в огне сражения, проезжая перед строем, я кричал: «солдаты! развёртывайте ваши знамёна, час пришёл!» - надо было видеть наших французов: люди плясали от радости, сотни человек тогда стоил один, и с такими людьми, казалось, всё возможно».
Люди плясали, как исступлённые, одержимые богом, вакханты. «Солдаты Наполеона – одержимые», говорит очевидец накануне Ватерлоо. Эта «одержимость» есть признак «богоприсутствия» в Дионисовых таинствах.
«Тот, кого Наполеон хочет увлечь, как бы выходит из себя». Это «выхождение из себя» - экстаз – признак того же богоприсутствия. Надо человеку выйти из себя, чтобы войти в бога; надо выйти из своего человеческого, мнимого, дробного, смертного «я», чтобы войти в божественное, подлинное, цельное, бессмертное «Я». Это и значит: сберегающий душу свою потеряет её, а потерявший – обретёт.
Дионис – учитель экстаза; и Наполеон тоже. Дионис, сын Семелы, смертной женщины – человек, становящийся богом; и Наполеон тоже. Дионис – завоеватель-миротворец; и Наполеон хочет соединить Запад с Востоком, чтобы основать мировое владычество – царство вечного мира.
«Старая лавочка, нора для кротов – ваша Европа! Великие империи основываются и великие революции происходят только на Востоке, где живёт шестьсот миллионов людей». Тяга на Восток проходит через всю его жизнь. Только что захватив власть, после 18 Брюмера, предлагает императору Павлу I поход  на Индию, и потом, на высоте своего величия, после Тильзита, - Александру I. «Этот длинный путь есть в конце концов путь в Индию», - говорит в 1811 году, за несколько месяцев до русской кампании.
Чтобы понять до конца, что значит для Наполеона всемирность, надо понять, что она у него не отвлечённая, а кровная, плотская; не то, что для него ещё будет, а то, что в нём уже есть. Он современен не своему времени, а бесконечно далёкому прошлому, когда «на всей земле был один язык и одно наречие» - одно человечество; или бесконечно далёкому будущему, когда будет «одно стадо и один Пастырь». Он как бы иного творения тварь; слишком древен или слишком нов; допотопен или апокалипсичен.
«Наполеон – последнее воплощение бога солнца Аполлона», - это для нас если не пустые слова, то лишь поэтический образ или отвлечённая идея; а для древних – «Александр, последнее воплощение бога Диониса», есть живая, всемирно-исторически-движущая сила, основа такой огромной действительности, как эллинистическая всемирность; точно так же Divus Caesar Imperator – основа всемирности римской.
Для нашей мнимо-христианской, духовной бесплотности – Бог человеку трансцендентен, невоплотим в человеке, а для религиозного реализма древних – воплощён, имманентен. В этом смысле так называемое «язычество» - дохристианское человечество – в высших точках своих – мистериях страдающего Бога-Сына – ближе, чем мы, к существу христианства, ибо в чём же это существо и заключается, как не в утверждении божественной имманентности, воплотимости Бога: «Слово стало плотью»?
Древние знали, что «боги – в рост человеческий», особенно знали это греки, чувствовавшие, как никто, божественность человеческого тела. Исполины – не боги, а титаны; их огромность, безмерность – слабость; сила же богов – в человеческой мере.
Многие из современников Наполеона видели в нём эту божескую или демоническую «инкрустацию» - «человека из Атлантиды», хотя, конечно, слово это никому не приходило в голову.
В мрачных покоях Тюильрийского дворца он живёт как суровый монах. Прирождённый постник, трезвенник. Спешит есть: восемь минут на завтрак, пятнадцать – на обед; иногда забывает, что не обедал. Женщин ласкает с такой же поспешностью. «Впрочем, только пять-шесть дней в году женщины имеют над ним какую-нибудь власть, да и то…» - замечает с грустью Жозефина. Бессребреник: богатейший из государей в Европе, сам для себя никогда ничего не имел; выехал из Франции почти ни с чем, так что на Св. Елене вынужден продавать серебряную посуду и похоронен за счёт англичан, своих тюремщиков.
«За три года (консульства) он больше управлял, чем короли за сто лет», - говорит Редерер. «Безмерно то, что я сделал, а то, что я замышлял сделать, ещё безмернее», - говорит он сам. И эта исступлённая, невообразимая, нечеловеческая работа длится – без перерыва, без отдыха – тридцать лет. «Сотрудники его изнемогают и падают под бременем, которое он взваливает на них и которое сам несёт, не чувствуя тяжести». Люди устают, но не боги и не вечные силы Природы; так же неутомим и он.
«Однажды, во время консульства, на одном административном совещании, военный министр заснул; несколько других членов едва держались на стульях. «Ну-ка, просыпайтесь, просыпайтесь, граждане! – воскликнул Бонапарт. – Только два часа ночи. Надо зарабатывать жалование, которое нам платит французский народ».
У Первого Консула такой болезненный вид, что «кажется, он не проживёт недели». И потом, с годами, когда он уже окреп, - простужается от всякого сквозняка; при ярком свете не может спать; от лишнего куска у него делается рвота; легко, по-женски, плачет и чувствует себя дурно; от внезапно находящей дурноты надо его отпаивать сахарной водой с флер–д’оранжем, как настоящую маркизу XVIII века. Вообще, обнажённые нервы.

Но силою духа он побеждает слабость тела. «С телом моим я всегда делал всё, что хотел». По апостолу Павлу, есть тело «душевное» и тело «духовное», «психическое» и «пневматическое». Наполеон – один из величайших «пневматиков», хотя, разумеется, не в христианском смысле этого слова. Как бы воочию проступает в нём тело духовное сквозь душевное. Кажется, именно здесь начало «магии»  Наполеона.
Когда раненый в ногу под Ратисбонном и едва перевязанный император вскакивает снова на лошадь и кидается в бой, люди плачут от умиления. «Душа человека – в крови», это знали древние, и всё ещё знает народ. С кровью «душа начальника переходит в души солдат». Вся армия, - от последнего солдата до маршала, - одна душа в одном теле.
Понятно, почему никогда никому солдаты не служили так верно, как Наполеону: с последней каплей крови, вытекавшей из их жил, они кричали: «виват император!» Люди шли за ним через моря и реки, через горы и степи, от Парижа - до египетских пирамид и Москвы; пошли бы и дальше, до края земли, если бы он их повёл; шли, терпя несказанные муки, жажду, голод, зной, болезни, раны, смерть, - и были счастливы.
За человеческую память не было такого ужаса, как гибель шестисоттысячной Великой Армии в русском походе 1812 года. Наполеон знал, знала вся армия, что не пожар Москвы, не мороз, не измена союзников виноваты в этой гибели, а он, он один. Что же, возмущались солдаты, роптали? Нет, только старые усачи-гренадёры тихонько ворчали, а всё-таки шли, теперь уже не за ним, а рядом с ним, потому что он шёл среди них пешком, по снегу, с палкой в руках. Идучи рядом с солдатами, ничего не боялся от них, говорил с ними ласково, и они отвечали ему так же. «Скорее обратили бы оружие на себя, чем на него». «Падали и умирали у ног его, но и в предсмертном бреду не роптали на него, а молились».
Народ верен ему до конца, и после Ватерлоо пошёл бы за ним. На пути из Мельмезона в Рошфор – на Св. Елену, - толпы за ним бежали и кричали сквозь слёзы: «Виват император! Останьтесь, останьтесь с нами!»

Страшно то, что сам Наполеон говорит:  «такой человек, как я, плюёт на жизнь миллиона людей»! Но, может быть, ещё страшнее то, что миллионы людей отвечают ему: «мы плюём на свою жизнь за такого человека, как ты»!
Что же они любят в нём? За что умирают? Кажется, верно угадал поэт, за что умирала старая гвардия под Ватерлоо:
«И, зная, что умрут, приветствуют его,
Стоящего в грозе, как бога своего».
20 марта 1815 года, когда Наполеон вернулся в Париж с Эльбы, толпа внесла его на руках в Тюильрийский дворец. «Те, кто нёс его, были как сумасшедшие, и тысячи других были счастливы, когда им удавалось поцеловать край одежды его или только прикоснуться к нему. Мне казалось, что я присутствую при втором пришествии Христа».
В ночь накануне Аустерлица, когда император объезжал войска, солдаты вспомнили, что этот день – первая годовщина коронованья, зажгли привязанные к штыкам пуки соломы и сучья бивуачных костров, приветствуя его восемьюдесятью тысячами факелов. Он уже знал, и через него знала вся армия вещим предзнанием – Наполеоновским  гением, что завтрашнее «солнце Аустерлица» взойдёт, лучезарное. Но какому солнцу поклонялись на этой огненной всенощной, люди не знали. Если бы они жили не в XIX, а во II или III-м, то знали бы: богу Митре, Непобедимому Солнцу – Sol Invictus.
Бедному «идеологу» Ницше надо было сойти с ума, чтобы это узнать: «Наполеон – последнее воплощение бога Аполлона». И мудрый Гёте это, кажется, знал, когда говорил: «свет, озарявший его, не потухал ни на минуту; вот почему судьба его так лучезарна, так солнечна».
«Холодно тебе, мой друг?» - спросил Наполеон старого гренадёра, шедшего рядом с ним к Березине, в двадцатиградусный мороз. «Нет, сударь, когда я на Вас смотрю, мне тепло», - ответил тот.
Так мог бы ответить какой-нибудь древний египтянин своему фараону, богу солнца: «воистину, из Солнца исшёл ты, как дитя из чрева матери».
Наполеон – последний, вкусивший от лозы Дионисовой; последний опьянённый – опьяняющий.
Дионис – только тень, а тело – Сын Человеческий. Не лучше ли тело, чем тень? Да, лучше, но когда уходит тело, остаётся только тень. Мир без Сына Человеческого жить не может, и если не телом Его, то тенью живёт. Тень Сына – Наполеон – Дионис.
И абсолютная власть нужна ему только для того, чтобы творить из мира сон, представление, трагедию, Дионисову игру на сцене мира. Он её поэт, лицедей и герой вместе: сочиняет, играет её и гибнет в ней.
Ангелы судьбы или дьяволы случая несут его до времени: и вся его тогдашняя жизнь – непрерывное чудо полёта. «Как я был счастлив тогда, - вспоминает он первую итальянскую кампанию. – Я уже предчувствовал, чем могу сделаться. Мир подо мной убегал, как будто я летел по воздуху».
Чудо полёта продолжается до русской кампании. «Вы боитесь, что меня убьют на войне? – говорит он накануне её. – Так же пугали меня Жоржем во время заговоров: этот негодяй будто бы всюду ходит за мною по пятам и хочет застрелить. Но самое большее, что он мог сделать, это убить моего адъютанта. А меня убить было тогда невозможно. Разве я исполнил волю судьбы? Я чувствую, как что-то толкает меня к цели, которой я и сам не знаю. Только что я достигну её и буду бесполезен – атома будет довольно, чтобы меня уничтожить; но до этого все человеческие усилия ничего со мною не сделают, - всё равно, в Париже или в армии. Когда же наступит мой час, - лихорадка или падение с лошади во время охоты убьёт меня не хуже, чем любой снаряд: наши дни на небесах написаны».
"Вы фаталист?" - "Ну, разумеется", - и, умирающий, он отказывается принимать лекарства. "Наши дни сочтены", - говорит он, глядя на небо.
"Вещее знаменье неба на земле повторяется,
Вещее знаменье земли повторяется на небе", -
эту древневавилонскую клинопись он понял бы.
Фатализм, религию звёздных судеб, нынешний Восток получил от древнего - от Вавилона, а тот - от ещё более глубокой, неисследимой для нас, может быть, доисторической древности, которую легенда Платона называет "Атлантидой", а книга Бытия - первым допотопным человечеством. Звёздною связью связан Наполеон с этой древностью. Можно бы сказать и о нём, последнем герое человечества, то же, что сказано о первом - Гильгамеше:
"Весть нам принёс о веках допотопных..."
Он движется не по своей воле: кто-то бросил его, как бросают камень. "Я - обломок скалы, брошенной в пространство". Только продолжает на земле бесконечную параболу, начатую где-то там, откуда брошен, и нашу земную сферу пролетает как метеор.
8 августа 1769 года, за семь дней до рождения Наполеона, появилась комета, которую астроном Миссуэ наблюдал с Парижской обсерватории. Хвост её, блестевший чудным блеском, достиг в сентябре 60 градусов длины и постепенно приближался к Солнцу, пока, наконец, не исчез в лучах его; как бы сама комета сделалась Солнцем - великой звездой Наполеона.
А в первых числах февраля 1821 года, за три месяца до смерти его, появилась над Св. Еленою другая комета. "Её видели в Париже 11 января", - пишет астроном Фей. "В феврале сделалась она видимой простому глазу, и хвост её достигал 70 градусов. Её наблюдали по всей Европе, а с 21 апреля по 5 мая и в Вальпараисо". Значит, в обеих гемисферах небес, по всей Атлантике, последнему пути Наполеона. "5 мая (день смерти Наполеона), - сообщает тот же астроном Фей, - можно было с острова Св. Елены видеть в телескоп, как эта комета, постепенно удаляясь от Земли, исчезла в пространстве".
"Несчастный! Я его жалею, - писал никому ещё не известный артиллерийский подпоручик Бонапарт в 1791 году о гениальном человеке, о самом себе. - Он будет удивлением и завистью себе подобных и самым жалким из них... Гении суть метеоры, которые должны сгорать, чтобы освещать свой век".
Сгорать, умирать, быть жертвою - таков удел его. Это он знает уже в начале жизни и ещё лучше узнает в конце, на Св. Елене, под созвездием Креста: "Иисус Христос не был бы Богом, если бы не умер на Кресте".
Вот отчего на лице его такая грусть или то, что глубже всякой человеческой грусти, - нечеловеческая задумчивость: это запечатлённость Роком, обречённость Року. Наполеон улыбается или хохочет, но никогда не смеётся. "Кто заглянул в пророческую бездну Трофония, уже никогда не будет смеяться", - говорили древние.


http://flowersofgod.ru/avatar/10118178511249172514400269382879703387.jpg

... Облака проносились так низко над подоблачными скалами Св. Елены, что цеплялись за них краями, как белые одежды призраков. "Главное занятие Наполеона состояло в том, чтобы следить за полётом облаков над остриями исполинских гор, наблюдать, как изменяются их облики, как они превращаются в развевающиеся над вершинами занавеси, сгущаются в тёмных ущельях или расстилаются вдали, над океаном: он точно хотел прочесть будущее в этих мимолётных и воздушных обликах".
Нет, не будущее, а прошлое; он уже знает, что будущее для него кончено: Св. Елена - гроб заживо. И эти мимолетящие облака - образы, облики, призраки - для него только видения прошлого, сон всей его жизни. Облака, сновидения, призраки - дионисова игра на сцене мира, а Наполеон - всго лишь актёр в этой игре. Кажется, и он мог бы воскликнуть перед смертью, как Нерон: "Какой художник во мне погибает!"

Империя Наполеона могла бы существовать хотя бы целое столетие, если бы её не сокрушила иностранная интервенция. О прочности, об органичности Империи свидетельствует уже тот факт, что Франция ещё раз вернулась к этой форме государственности и жила в ней два десятилетия; Вторая Империя точно так же была свергнута лишь внешним врагом. Но ещё долгое время спустя бонапартизм, в том или ином виде, угрожал III республике, которая сама унаследовала почти всю свою административную организацию от той же Империи.
Tags: историософия, смысл самопожертвования, язычество
Subscribe

  • Заказное «путешествие».

    Е. А. Верещагина в своей монографии "ТРАДИЦИЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ КРАСНОГО МУХОМОРА (По этнографическим материалам чукчей, коряков, ительменов)"…

  • Пивной бес, или Джинн в бутылке.

    Оригинал взят у chahal в Случай в Ступино. Вот что опубликовала газета «Московские ведомости» 6 марта 2000 года:…

  • Про чупакабру.

    Вчера вечером снова услышал местные новости о том, как какое-то странное животное (если это вообще животное) высасывает кровь у кур и кроликов. Стал…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 2 comments