Хрестьянин (ltraditionalist) wrote,
Хрестьянин
ltraditionalist

От советского насилия - к постсоветскому. Часть 1.

Автор - Владимир Кантор



1. Идейная неразбериха

Со времени, когда у нас была объявлена "перестройка", пожалуй, больше всего звучали слова о возвращении в "европейский дом", в "цивилизованное пространство", о необходимости "цивилизованно решать все вопросы" и т. п. И как одно из препятствий подобному движению называлось отсутствие в национальной ментальности самой идеи правосознания как принципа общественной жизни. Принцип этот, конечно, как понимали и говорившие, вырабатывается веками, создать его за несколько лет невозможно. Тем не менее казалось возможным (как это случилось когда-то в Западной Европе) создать усилием "прогрессивных" и "просвещенных" государственных мужей предпосылки к такому состоянию дел. Для чего прежде всего необходимо озаботиться построением правового государства, которое гарантировало бы не только обязанности (как оно всегда в России было), но и, так сказать, "неотъемлемые права личности".

О правовом государстве теперь молчат, а ощущение у добропорядочного обывателя таково, что государство поделилось своими всегдашними правами с "новыми русскими", за плечами которых чаще всего уголовное прошлое. Даже «ходившие во власть» выходцы из профессорских кругов обвиняются в коррупции, да и в самом деле трудно иным образом объяснить их неожиданно нажитые состояния. Зато все обязанности государства по отношению к подданным, как кажется публицистам и выходящему на демонстрации народу, исчезли вовсе. Возникло то состояние, которое у нас последние годы именуют "криминальным беспределом", когда всяческие преступления (от убийств до экономических обманов) – практически безнаказанны.

Вину всю возлагают на нашу свеженькую «демократию», которая-де и породила произошедшую «криминальную революцию». Но насколько нынешняя власть может считаться демократической? Как правило, сомнений нет. Приведу самое осторожное высказывание современного политолога: «Демократия пришла к нам очень легко и просто, практически без настоящей борьбы за неё», когда вдруг «вся наша в громадной степени коррумпированная (она и складывалась в процессе коррупции) коммунистическая элита стала «демократической». <...> Впереди – задача превращения формальной демократии, являющейся прикрытием власти всё той же бюрократической элиты, в демократию реальную»1. Скепсис очевиден, и всё же наше общество называется демократическим. Слова эти были написаны в конце 1992 года. Такая грела надежда, что мы в начале пути к подлинной демократии. А что сегодня?..

Сегодня окрепло убеждение, что демократия чужда нашему народу, что единственно возможное у нас общество – это общинно понятый коммунизм. Об этом, не уставая, твердил А. Зиновьев и следовавшая за ним интеллигенция, та, которая на протяжении всего советского периода противопоставляла «реальному социализму» идеальные схемы Маркса. Получается, что отказ от демократии – это спасение страны от насилия, коррупции, возвращение России к своей сути, которая благостна, общинна и основана на коллективизме и взаимопомощи. И никакого насилия знать не знает.

Вектор идейных упований повернулся в другую сторону. Еще четыре года назад насилие казалось причиной, мешающей становлению либерально-демократического общества, противостоящей идее правосознания и цивилизации, но присущей сути национальной ментальности. Приведу отрывок из выступления С.А.Королева, участника "круглого стола" в журнале "Вопросы философии": "Почему столь часто в России осуществляется наихудший из возможных сценариев развития? Это легко констатировать, но не так легко объяснить. Вероятно, это связано с ролью насилия в российской истории. Чаще всего торжествовали те, кто не останавливался перед крайним насилием. Рефлектирующие либералы терпели поражение. При этом насилие получало социокультурную легитимацию, принималось массовым сознанием и даже выступало в известном ореоле. Возможно, это связано с самой логикой формирования единого геополитического пространства России, сшиваемого силой власти... Те, кого насилие пугает, выбывают из числа "делающих историю" в России... Исторический выбор без насилия, вне насилия у нас в России пока еще невозможен"2. Сегодня основное обвинение нашей странной демократии в том, что она развязала насилие. И коммунисты обещают, что уж они-то, совпадая в своей ментальности с ментальностью народа, обойдутся без насилия.

Еще недавно средства массовой информации тоже уверяли, что уголовщина захлестнула политику, и выход нужно искать в "сильной руке", в авторитарном правлении. Газеты заполнялись известиями о заложниках, о заказных убийствах, о непрерывных мафиозных разборках. Но ослиные уши торчали: кто-то явно был заинтересован в испуге общества, чтобы как некая иллюзия возникала мечта о "светлом прошлом", когда общество было регулируемо и вроде бы не знало такого хаоса и уголовного беспредела. Коммунистический тоталитаризм с легкой руки Евгения Шварца не раз сравнивали с драконом. В своей пьесе он показал и (как понятно сегодня) предсказал психологию людей, которые боятся жить без власти дракона. Добрый архивариус поясняет рыцарю: «Единственный способ избавиться от драконов – это иметь своего собственного». Вроде бы, казалось многим, дракон большевизма повержен и издох, у нас теперь демократия. Но расплодилось множество мелких дракончиков, злодейская суть которых очевидна, ибо они не прикрывают свои действия словами о благе граждан. А потому вместо многих захотелось снова иметь одного, который озаботится уничтожением мелких соперников и снова объявит насилие благом.

И вот его призрак замаячил на горизонте. И сразу испугались коммунистического реванша – после августовского (1998) экономического кризиса. Газетчики вспомнили, что мафия мафией, насилие насилием, а магазины были полны, и уровень западноевропейской жизни мы ощутили. Россия вдруг почувствовала, что возвращается из пятилетней заграничной командировки, и интеллигенции стало грустно. Более того, она опять боится. Православно-коммунистический дух повсюду ощущается как внутренний и естественный возврат к ленинско-сталинскому состоянию страны.

Предчувствие возврата коммунистов у меня появилось, когда в 1992 г., получив премию и стипендию фонда Генриха Бёлля, я жил в доме Бёлля в Германии и наблюдал спокойную, разумно устроенную европейскую жизнь. И в июле того года я написал радиопьесу «Пистолет», сюжет которой очень прост. Герою помогает защитить диссертацию поощряющий молодые таланты профессор, про которого говорят, что он еще и полковник ГБ. Герой едет к нему на дачу, где профессор вовсе не стесняется своей второй, а может, основной профессии. И внезапно задает вопрос: «А кто перестройку эту готовил, как ты думаешь? Не знаешь? Ну и не надо тебе знать, кто твоим демократам советы дает. Когда надо будет – прекратят. Дискредитируют демократию – и каюк! Давай лучше радио послушаем». Он включает радио, и оттуда вдруг торжественный голос диктора: «Дорогие сограждане, братья и сестры! Группа изменников Родины, объявивших себя так называемыми демократами и приведших страну к национальному позору, арестована. Вся власть в руках православных патриотов своего Отечества. Границы перекрыты. Наши доблестные войска по просьбе лидеров пытавшихся отделиться республик восстанавливают народную власть. Наступил конец унижению. Вся компьютерная техника, полученная от инофирм, национализирована и находится в надежных руках. Фермерам предложено сдать орудия производства в колхозы. Все граждане, посещавшие в этот период Запад, обязаны пройти регистрацию в районных отделениях госбезопасности. Объявлена всеобщая мобилизация. За уклонение – расстрел. Все партии, кроме руководящей, распущены. Президент подписал указ о возвращении к ленинским нормам партийной жизни. Телефоны и приемные госбезопасности работают круглосуточно. Просьба к гражданам сообщать о всех проявлениях недовольства». Далее, правда, выясняется, что старый гэбэшник пошутил, что не радио это, а магнитофонная запись... Пьеса была тогда же переведена на немецкий, а по-русски вышла только два года спустя («Нева», 1994. № 8), после неудачного коммунистического реванша 1993 года.

Здесь, однако, интересно, что выросший при коммунистическом режиме автор перестройку воспринимал как гигантскую провокацию, затеянную компартией. Зачем нужна была эта провокация? Это станет понятно, если мы вдумаемся, почему в России так испугались гласного и открытого проявления насилия, когда преступник назывался преступником, а преступление – преступлением. Мы привыкли, что насилие в основе своей должно иметь какую-то важную цель, что оно не может быть просто так, особенно, если в насилии замешаны властные структуры. Это у воров – просто так, ради наживы, а у власти так быть не должно. Власть стала открыта критике, ее грабительская сущность обнажилась, и народ впал в шоковое состояние. Правители срочно стали искать национальную идею, чтобы прикрыть свой голый корыстный интерес. Новой идеи не нашлось, православие реанимировать не удалось, и наступающая на пятки президенту группа не наевшихся еще паразитов требует возврата к старому, проверенному коммунистическому камуфляжу (хотя, как и при Сталине, не скрывающему свиного рыла фашистского национализма). Им кажется, что победа близка, ибо демократическая идея дискредитирована в результате разлившейся по стране волны открытых актов насилия – грабежей, квартирных афер, заказных убийств, невыплат заработной платы бюджетникам (т.е. государственных грабежей).

2. Попытка типологии

Удивляться «криминальной революции» не стоит. Она рождена логикой нашей истории. Сегодня просто звучит новый вариант старой песенки (от правившего московскими боярами и назначавшего патриарха «тушинского вора» до большевистской идеи «социально близких», т. е. воров). Оценить сегодняшнюю ситуацию с насилием в нашей стране можно лишь в том случае, если за повседневным опытом, за эмпирическими фактами мы разглядим некие константы бытия, а главное – перейдем с уровня обыденного сознания на уровень историософских размышлений. И прежде всего поймем, что вне насилия, помимо насилия не существует ни одно общество – начиная с первобытных и кончая самыми цивилизованными. Насилие, к сожалению, есть константа бытия человечества на земле. Его история началась с изгнания из рая, продолжилась братоубийством («восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его». Быт. 4, 8), а если говорить о едином родстве всех людей, то братоубийство это длится и поныне. Это вполне ясно зафиксировано в Библии: «Земля растлилась пред лицем Божиим, и наполнилась земля злодеяниями» (Быт. 6, 11). Переходя же на уровень историософии, мы должны заметить, что в разных культурах и сообществах мы видим разные типы насилия. Чтобы понять специфику отечественного насилия, должно поместить ее в контекст некоей типологии. Мне уже приходилось о ней писать, но повторить в данном случае ее необходимо.

1. Варварски-разрушительный, грабительский тип, через который прошли все народы – исторические и неисторические. Незамиренное присутствие этого типа насилия ощущает каждая культура, вынужденная развиваться в постоянной борьбе с собственным прошлым.

2. Разрушительно-созидательный, динамичный и продуктивный тип насилия, постоянно преодолевающий сам себя путем договоров, правовых норм и структур, образующих костяк западноевропейской цивилизации. Способствует поискам самозащиты человека.

3. Провокационно-охранительный тип насилия предохраняет общество от развития, консервируя нормы и идеологию традиционного общества. Имитируя появление насилия, подавляет его сверхнасилием, чтоб отсечь выход из стагнации.

Возможны контаминации всех трех типов насилия, тем более что первый лежит в основе двух вторых. История постоянно поставляет подобные примеры, иногда внутри одного временного отрезка и одной культуры. Но всегда можно вычленить определяющий тип. Для нашей истории характерен – с различными перерывами и отклонениями – третий тип отношений, я называю его московским, ибо окончательно сложился он в правление Ивана III и Ивана IV. Он то начинал преодолеваться (петровско-пушкинский период), то вновь возникал. Особенно ярко и страшно он возродился при большевиках, достигнув кульминации в сталинизме. Проявлялся он и в других культурах (Византия, Османская империя, из близких по времени – гитлеровская Германия...).

3. Провокация как принцип государственного строительства

Но нас в данном случае интересует российская судьба. Московский тип отношений складывался под активным воздействием насилия первого типа – варварского. "Ломая кость, вытягивая жилы, // Московский строился престол" (М.Волошин. Китеж. 1919). Уже первые московские князья противостояли типу средневекового христианского князя-рыцаря. За исключением Дмитрия Донского, мы не находим святых среди московских князей. Напротив, как замечал Ключевский, «они являются зоркими наблюдателями того, что происходит вокруг них, внимательно высматривают, что лежит плохо, и прибирают это к рукам»3. Растет их сила и власть с помощью варваров-завоевателей – татаро-монгольского войска. Провоцируя соседей на антитатарские выступления, московские князья руками татар беспощадно расправляются с соперниками, стараясь не оставлять их живыми. Такова, скажем, ситуация, когда старший брат Ивана Калиты – Юрий, соперничая с благородным Михаилом Тверским, при помощи своего наперсника татарина Кавгадыя вызывает Михаила в ханскую ставку, а там Кавгадый – и обвинитель, и судья. Слуга Юрия Московского Романец умерщвляет Михаила, вырезав ему сердце, а Юрий оставляет изуродованное тело Михаила валяться обнаженным на земле. Даже Кавгадый устыдился и сказал Юрию: «Старший брат тебе вместо отца; чего же ты смотришь, что тело его брошено нагое?»4 Но московский князь отправил его в Москву, не позволяя завозить в церкви. Тверской князь были причислен к лику святых, но ярлык на великое княжение получила Москва.

Снова вернемся к поэтической летописи России у Волошина:

      Усобицы кромсали Русь ножами.

      Скупые дети Калиты

      Неправдами, насильем, правежами

      Ее сбирали лоскуты.

      В тиши ночей звездяных и морозных,

      Как лютый крестовик-паук,

      Москва пряла при Темных и при Грозных

      Свой тесный безысходный круг.

М. Волошин. Китеж. («Неопалимая купина»)

Символ степного захватчика в русских былинах – Змей-Горыныч, иными словами, дракон. И вот этот дракон понемногу проникал в психологию каждого московского подданного. С татарами боролись хитростью, у них учились, им подражали. Наконец, в ХХ веке евразийцы назвали татаро-монгольское нашествие великим благом для России. Ведь татары и заботились о подданных, не уничтожали всех подряд, не желая терять дани. Вспомним опять Шварца и то, как герои его пьесы хвалят дракона: «Когда нашему городу грозила холера, он по просьбе городского врача дохнул своим огнем на озеро и вскипятил его. Весь город пил кипяченую воду и был спасен от эпидемии». Так длилось несколько столетий, пока не вырос собственный великий дракон – Великий Князь Московский, Иван Грозный, уже окончательно присвоивший себе титул, употреблявшийся раньше в России лишь по отношению к татарскому хану, – царь. Царь теперь пользуется любым поводом, порой сознательно провоцирует свои будущие жертвы, чтобы лишить подданных малейшей свободы. При нем окончательно устанавливается московский тип отношений.

Его суть – в выполнении обязанностей и полном отсутствии прав. На Московской Руси торжествует провокационно-охранительное насилие, неправовое, но легитимное. Это означает, что насилие вершит законный государь, но вершит его «неправым судом». В стране создается обстановка провокации, которая способствует расцвету доносительства и взаимной опаски среди жителей. Сошлюсь на Костомарова: «Создавши опричнину, Иван вооружил русских людей одних против других, указал им путь искать милостей или спасения в гибели своих ближних, казнями за явно вымышленные преступления приучил к ложным доносам. <...> В минуты собственной опасности всякий человек естественно думает только о себе; но когда такие минуты для русских продолжались целые десятилетия, понятно, что должно было вырасти поколение своекорыстных и жестокосердых себялюбцев, у которых все помыслы, все стремления клонились только к собственной охране»5. Господствует звериный индивидуализм, превращаясь в свою противоположность, – общинную охранительность, или коллективистское оборотничество. То есть, все одинаково преданы царю и следят, чтобы никто не выделялся выше общего ранжира. Именно этого рода псевдообщинность пробудилась в сталинский период, именно к ней, в сущности, взывают наши коммунопатриоты, именно о ней как о сути российской ментальности твердят теоретики вроде А. Зиновьева, В. Межуева и др. Но помимо этого дьявольского коллективизма на Руси были личности, своим примером указывавшие возможность иного пути, – русские святые.

В этот период, однако, как фиксирует Г.П. Федотов, русская святость впадает в летаргию, что «говорит об омертвении русской жизни, душа которой отлетела»6. Уставное благочестие, обрядовое исповедничество заменяют живое личное искание Бога, способствуя расцвету насилия: «Если для Грозного самое ревностное обрядовое благочестие совместимо с утонченной жестокостью (опричнина задумана как монашеский орден), то и вообще на Руси жестокость, разврат и чувственность легко уживаются с обрядовой строгостью. Те отрицательные стороны быта, в которых видели влияние татарщины, развиваются особенно с XVI века»7. Насилие, идущее сверху, от государства, влияло на народную ментальность, приучая народ к произволу. Совместными усилиями верхов и низов в России разразилась Смута, бывшая торжеством разбоя в общественной жизни страны и следствием драконовских порядков Ивана Грозного. По словам того же Костомарова, ужасные явления смутного времени были выступлением наружу испорченных соков, накопившихся в страшную эпоху Ивановых мучительств.

Святость, конечно, не замена правового строя, но любопытно, что она возрождается в постпетровский период8, когда усилием Великого Преобразователя Россия твердо вошла в Европу. К несчастью, начиная с Николая I, русское правление пытается совместить два наследства – Ивана Грозного и Петра Великого. Во имя общественной стабильности общество, как и при Иване, провоцируется на противоправительственные выступления, чтобы затем жесточайшими репрессиями загнать всех в казармы, добиваясь всеобщего послушания. Свой корыстный интерес самодержавие прикрывает созданной доброхотами идеологией «православия, самодержавия, народности». Петровское же наследие требовало продолжения реформ и демократизации жизни. В царствование Николая II эти две тенденции пришли в непримиримое противоречие. С одной стороны, общественная жизнь была пронизана провокацией и общественными преступлениями (террор, эксцессы, поджоги дворянских усадеб). Как написал в романе «Петербург» Андрей Белый, в воздухе витало одно слово, и это слово было – провокация. Но, с другой стороны, втянутое в систему европейских правовых отношений, государство уже не осмеливалось применить сверхнасилие для стагнации общественной жизни. Сочиненная в эпоху первого Николая идеология перестала работать, не соответствуя реалиям общественной жизни.

И режим утратил защитный слой. Вместо провокации, затеянной человеческим умом, Россия вступила в полосу исторической провокации, которая создается, говоря словами Пушкина, «силою вещей». Означала она одно: сумеет ли страна перейти к иному типу насилия – не государственно-легитимному, когда оно оправдано, а к насилию в пределах правово устроенного общества, то есть к демократическим принципам. Но трагический парадокс исторического развития заключался в том, что творившееся снизу революционное неправовое насилие приобрело легитимный характер, ибо совершалось из высших, по сути, государственных, целей, во имя лучшего устроения народа. Самодержавию нечего было предъявить обществу, кроме своих личных интересов, которые уже не совпадали с общими интересами. Революционеры выступали во имя идеи. А по точному наблюдению Федора Степуна, пережившего две революции (большевистскую и нацистскую), в такой борьбе неминуема «победа миросозерцательного течения над интересократией»9. В результате этой исторической провокации не сумевшее демократически перестроиться российское самодержавие рухнуло, но и пришедшая демократия не нашла оправдывающих ее существование идей. За всеми поступками Временного правительства виделся голый интерес «верхних десяти тысяч собственников». К власти пришли большевики, сумевшие по старому московскому рецепту (недаром перевели правительство в Москву) применением сверхнасилия выйти из ситуации исторической провокации. Оправдание своему сверхнасилию перед миром и перед собственным народом они нашли, разумеется, не в личном интересе, а в высшей идее – богоборчестве: не только накормить народ, но дать ему новую идеологию. Как писал Степун, пусть большевики наплевали в лицо идеалу, но они поднялись на высший уровень, с которого можно было все оправдать. В стране устанавливается тоталитарный режим.

Tags: историософия
Subscribe

  • Утоли моя печали

    К рассказу "Тусклая боль". Иллюстрация А. Мендингера

  • Метаморфозы.

    Дети с попугаем. Взрослые с абсентом. А взрослые, - они же не инопланетяне, не с луны на землю свалились. Они раньше тоже детишками были...…

  • У самого синего моря.

    ... А развалины какого-то античного города вдали на пригорке молчаливо свидетельствуют о том, что много веков назад вот точно так же сидели на…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments