Хрестьянин (ltraditionalist) wrote,
Хрестьянин
ltraditionalist

Categories:

Таинство любви (5).

Традиционно любовь определяется как умение делать другого счастливым. Любящий стремится не столько брать, сколько отдавать другому. Любовь, говорит Рудольф Нойберт, это талант дарить. Это, уточняет он, всё самое лучшее, что один человек может дать другому. Своей любовью он хочет сделать его счастливым, и сам чувствует себя тем счастливее, чем больше ему удаётся сделать для другого.

Подлинная любовь по своему существу жертвенна. Полюбить другого - это всегда означает отвергнуть себя, принести своё "я" в жертву двучастному единству мужа и жены. На русском языке такое единство называют счастием". Молодым обычно желают "счастья" от слова "часть", "со-часть", "со-частие". Слова "будьте счастливы" означают буквально "будьте едины" или "будьте всегда вместе".

"Со-частие" любви состоит в том, что твоя жизнь восполняет жизнь другого. Любя, ты настолько отождествляешь себя с любимым, что живёшь его жизнью. Невольно усваиваешь привычки любимого. Настоящая большая любовь целиком ориентирована на любимое существо, на стремление приспособиться к нему, стать его "тенью". Любить - значит "не могу без тебя быть", "мне тяжело без тебя", "везде скучно и неинтересно, где нет тебя".

В своей "Liber de arte amandi" Андреас Капелланус определил любовь как некую агонию, которая обязана своим рождением "экстремальной концентрации" на личности противоположного пола. Любовь есть высшее внимание к любимому существу. В любви мы забываем о душевном покое, теряем рассудок и все помыслы концентрируем на любимом. Каждая боль или радость одного, тысячекратно усиленные, отдаются во втором и понуждают его, забыв всё на свете - обиды, огорчения, болезни, опасности, - полностью принести себя другому в дар, в украшение, и в утешение. Любить - значит увидеть другого человека и сказать: для меня он драгоценнее меня самого. Это означает: постольку поскольку нужно, я готов не быть, чтобы он был. В конечном итоге полюбить значит умереть для себе самого совершенно, так что и не вспомнишь о себе самом, - существует только другой, по отношению к которому мы живём.

Метафизическая ценность любви заключается в выхождении из себя. Ради нормы чужого бытия "я" выходит из своего рубежа, из нормы своего бытия и добровольно подчиняется новому образу, чтобы тем самым включить своё "я" в "я" другого существа. "Я" таким образом свободно делает себя "не-я" или, выражаясь языком священных песнопений, "опустошает" себя, "истощает", "обхищает", "уничижает" (ср. Флп. 2:6-8).

Истинная любовь всегда трагична. Крест любви возникает от неизбежности самоотречения во имя "со-частия". Без самоумаления любовь не состоится. И чем сильнее и полнее она, тем трагичнее, тем ближе к смерти. Вот почему крестный путь брака запечатлевается обрядом надевания венцов. Это - не триумфальные венцы; это - венцы мученические. Жених и невеста венчаются на подвиг самоотверженной любви. В нашем мире нельзя сохранить любовь, если не понять и не принять её именно как нравственный подвиг.

"Со-частие" любви начинается ещё до первой встречи; склонный влюбиться юноша, как герой "Первой любви" у Тургенева, начинает томиться сладкими ожиданиями, он мечтает о своей возлюбленной, рисует в своём воображении её прекрасный образ, он, как Клопшток, способен писать сонеты будущей своей избраннице. При первой же встрече с нею он только находит центр для готовой уже сферы чувств; у него точно пелена спадает с глаз, и избранница его, будто по волшебству, превращается из человека в совсем особое, как бы божественное существо. Страсть до того напрягает душу влюблённого, что она начинает видеть в любимом существе не тело только, а самый дух, божественный и бессмертный, который только и прекрасен, который только и заслуживает любви. Любимый человек кажется бесконечно милым, привлекательным, дивным; ему хочется поклоняться, созерцать его, отдаться ему всей душой.. Восторг несказанный наполняет сердце при одной только мысли о нём; он - как бы сошедший на землю бог.

Идея обожания во взаимных отношениях полов вовсе не есть порождение Средневековья, как это иногда представляют. Её мы находим уже у древнейших христианских писателей. "Не всегда ли тебя как богиню почитал?" - говорит Ерм "сестре" Роде в своём "Пастыре", который в древности читался в церквах как св. Писание [1].

Это взаимное обожание есть не что иное, как созерцание друг в друге богоподобных совершенств. Жена создана, по апостолу Павлу, для того, чтобы быть "славой мужа" (1 Кор. 11:7), чтобы быть живым отображением богоподобия мужа, как бы живым зеркалом мужа.

Но это зеркало, в котором любящие видят друг друга, имеет одну особенность. Оно отражает только хорошие стороны, скрывая плохие и представляя их друг другу как бы в каком сиянии. И вот, по Иоанну Златоусту и Августину Блаженному, это-то сияние, эта "благодать", или "неизреченная слава", лучше всякой одежды облекала наших прародителей в раю и отчасти облекает любящих и теперь.

Охваченные пафосом любви, мы созерцаем другого в новом свете, видим его и духовно, и телесно иным, не таким, каким видят его окружающие и каким видели мы его раньше. Любовь являет любимого таким, каким он должен быть. Сквозь знакомый нам обыкновенный, будничный образ, сквозь знакомое нам серое лицо просвечивает лик любимого, другой, нетленный образ, которому мы готовы кланяться, как кланяемся иконам, ликам святых.

Разумеется, это религиозное отношение к своему другому, это мысленное перенесение его в сферу Божества предполагает такое же отношение к самому себе, такое же перенесение и утверждение себя в абсолютной сфере. Признавать безусловное значение за данным лицом или верить в него (без чего невозможна истинная любовь) я могу, только утверждая его в Боге, следовательно, веря в Самого Бога и в себя как имеющего в Боге средоточие и корень своего бытия.

Признавая бесконечную ценность за объектом любви, любящий в силу этого признания не должен останавливаться ни перед какою жертвою, если она нужна для блага этого объекта и для сохранения единства с ним. Вообще, христианство признаёт только любовь, готовую на неограниченные жертвы, только любовь, готовую положить душу за друга [2]. Христианство не знает иной любви, кроме той, которую явил по отношению к Своей Церкви Христос, предавший Себя за неё на крестную смерть (Еф. 5:25). И Златоуст в своих вдохновенных толкованиях на эти слова св. Писания учит, что муж не должен останавливаться ни перед каким мучением и даже смертью, если это нужно для блага жены.

Но жертвенность христианской любви должна идти ещё далее, идти до пожертвования благами нравственными, духовными. В том же месте, где Слово Божие требует от супругов, чтобы любовь их была такою же, как любовь Христа к Своей Церкви, говорится, что Христос предал Себя за Церковь именно для того, чтобы освятить её и представить её Себе не имеющей ни пятна, ни порока, а следовательно, Христос признал Своей невестой Церковь, которая имела пятна и пороки. Таким образом, христианская любовь включает в себя не только готовность отдать свою жизнь для блага другого, но и готовность взять на себя его нравственные и физические недостатки. Характерно, что ап. Павел, дозволяя в смешанном браке развод нехристианской стороне, чуждой христианского понимания любви, не дозволяет его стороне христианской (1 Кор. 7:13-14), любовь которой должна освятить и нехристианскую сторону. "Я беру тебя, - говорится в одном древнекатолическом чине венчания, - беден ли ты или богат, здоров или болен, добр или зол". Таким образом, метафизическое единство супругов представляется важнее даже нравственных ценностей, и для оценки достоинства брачной жизни существует критерий, отличный от обычной морали, критерий не моральный, а сврхморальный, благодатный.

Метафизическое значение брачной любви как соединения в одно вышеличное бытие связано с её другой чертой - её абсолютной исключительностью. Все виды многобрачия исключаются Церковью, как потому что они "идут вопреки определению Божию, ибо Бог вначале сотворил одного мужа и одну жену" (Афинагор), так и потому, что они сопряжены с потерей "нормы таинства", также, наконец, и моральными мотивами, ибо новый брак доказывает, что в первом браке супруг не имел той безграничной любви, которая требуется христианской этикой, так как новый брак всегда является некоторой изменой в отношении к первому.

"Брак по природе один, как одно рождение и одна смерть", - ответила сестра св. Григория Нисского св. Макрина, когда по смерти жениха ей предложили выйти замуж за другого, - жених мой жив в надежде воскресения, и было бы нехорошо не сохранить ему верности".

Именно такое метафизическое единение мужчины и женщины есть таинство любви. Это таинство совершается не в слиянии плоти, а в слиянии душ. Поэтому инстинный христианский брак ничем не отличается от целомудрия и девственности. Такой брак называется духовным браком.


---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

[1] Ср. со словами В. Розанова: "Каждый человек есть Священный Лик". И по словам преп. Нила Синайского, "совершенный христианин почитает каждого человека как бы богом после Бога".

[2] По словам Павла Флоренского, "сущность дружбы - именно в погублении души своей ради друга своего" (ср. Ин. 15:13; 1 Ин. 3:16).
Tags: любовь, смысл самопожертвования
Subscribe

  • "Кулаки" и "пролетарии".

    Польша - чисто фермерская страна. Нет там никаких государственных агрохолдингов. И вот, пожалуйста, результат налицо. "У нас структура…

  • Оказывается,

    что Реформация началась с захвата церковных земель. Сильвия Федеричи пишет: Протестантская Реформация началась с массового захвата церковных…

  • С чего начинается нация?

    "Английская нация начинается не с Вильгельма Бастарда, переименованного в Завоевателя, а с Хартии Вольностей, завоеванной вооруженными фермерами…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments