Хрестьянин (ltraditionalist) wrote,
Хрестьянин
ltraditionalist

Categories:

Элевсинские мистерии (5).

«Со времён Фукарта часто обращаются к отрывку из Фемистия, цитируемому Плутархом и сохранённому Иоанном Стобеем. В этом отрывке испытания души, через которые она проходит непосредственно после смерти, сравниваются с тяжкими испытаниями обряда посвящения Великих мистерий: вначале душа блуждает в темноте и переживает всевозможные страхи, затем неожиданно она освещается чудесным светом и видит прекрасные поля и луга, слышит голоса, видит танцы. Мист, с венком на голове, присоединяется к "чистым и святым людям"; он видит непосвящённых, теснящихся в грязи и тумане, гибнущих в своей скверне из-за того, что поддались страху смерти и не поверили в загробное блаженство (Стобей. 4, стр. 107). Фукарт полагает, что обряды (dromena) включали в себя и странствия в темноте, и разнообразные ужасные зрелища, и неожиданный выход на залитый светом луг. Довольно позднее свидетельство Фемистия отражает орфические представления. Раскопки святилища Деметры и телестериона показали, что там не было подвальных помещений, в которые посвящаемый мог бы ритуально спускаться, как будто в Аид.

Были также попытки реконструировать ритуальное посвящение на основе секретной формулы, synthema (пароля), переданной Климентом Александрийским (Protrepticus, 2, 21, 2): "Я постился, я пил кикеон; я взял корзину и, после определённых манипуляций, положил её в сундук, затем, вынув из сундука, я опять положил в корзину". Некоторые авторы полагают, что только два первых действия относятся к Элевсинской формуле – пост Деметры и её питьё кикеона. Остальные слова формулы загадочны. Некоторые учёные считают, что им удалось определить содержимое корзины и сундука: там находится либо подобие утробы, либо фаллос, либо змея, либо булки в форме гениталий. Ни одна из гипотез не убедительна. Возможно, указанные вместилища содержали в себе реликвии из архаичных времён, связанные с типичной для земледельческих общин сексуальной символикой. Но в Элевсине Деметра раскрыла иное религиозное измерение, отличное от того, которое свойственно её публичному культу. Помимо этого, если обряд, о котором свидетельствует найденная у Климента Александрийского формула, символизировал мистическое рождение или возрождение, ритуал посвящения должен был на этом заканчиваться. В таком случае трудно понять значение и необходимость последнего испытания, epopteia. В любом случае, свидетельства о священном предмете, спрятанном во вместилище, указывают на его торжественный показ, а не на какие-то манипуляции с ним. Поэтому скорее правдоподобны утверждения Д.Х. Прингшема, Нильссона и Милона: формулу надо отнести скорее к священнодействиям в честь Деметры, происходившим намного позже, в эллинистический период.

Посвящаемые, предположительно, съедали священную пищу, и это вполне вероятно. В этом случае пищу принимали вначале, выпив кикеон, т.е. перед самим teletai. На другой ритуал указывает Прокл ("К Тимею", 293с): мисты смотрели на небо и кричали: "Дождь!" Они обращали свой взор к земле и восклицали: "Зачни!"  Ипполит (Philosophoumena, V, 7, 34) утверждает, что эти два слова составляли великую тайну мистерий. Мы определённо имеем здесь ритуальную формулу, связанную с иерогамией, типичной для культа плодородия; но если эту формулу и произносили в Элевсине, то секретной она не была, поскольку те же слова фигурировали в надписи на стене у Дипилонских ворот в Афинах.
Весьма неожиданная информация была передана нам епископом Астерием. Он жил около 440 г. н.э., когда христианство уже стало официальной религией в империи и автор мог не бояться опровержений со стороны языческих писателей. Астерий говорит о подземном проходе, окутанном тьмой, где происходила торжественная встреча верховного жреца со жрицей, о погашенных факелах и об огромной толпе, которая верила, что её спасение зависит от того, что делают эти двое в полной темноте. Но в телестерионе не было найдено подземной комнаты (katabasion), хотя разрыли и раздробили всю скалу. Скорей всего, Астерий говорит об Элевсинских мистериях, проводившихся в Александрии в эллинистический период. В любом случае, если эта иерогамия действительно воссоздавалась в ходе мистерий, трудно понять, почему Климент – после описания Элевсина – называет Христа "истинным иерофантом".

В III в. Ипполит добавил два других эпизода (Philosophoumena, V, 38-41). Он утверждал, что посвящаемым показывали "в торжественной тишине" колос пшеницы. Ипполит добавляет, что в течение ночи, окружённый сверкающим огнём, празднуя великие и неописуемые мистерии, верховный жрец выкрикивает: "Святая Бримо родила священное дитя, Бримоса!", что означает "Могущественная подарила жизнь Могущественному!". Торжественный показ пшеничного колоса кажется сомнительным, так как посвящаемые должны были приносить с собой именно пшеничные колосья, и к тому же эти колосья были выгравированы на многочисленных памятниках в самом Элевсине. Конечно, Деметра была богиней зерна, и Триптолем присутствовал в мистико-ритуальном сценарии Элевсина. Но трудно поверить, что открытие колоса является одной из великих тайн epopteia, если только не принять интерпретацию Вальтера Отто, который говорит о "чуде", происходящем во время Элевсинских мистерий. "Пшеничный колос, растущий и зреющий со сверхъестественной быстротой, является такой же неотъемлемой частью таинств Деметры, как виноградная лоза, вырастающая за несколько часов во время дионисийского пира" (The Homeric Gods, стр. 25). Ипполит, однако, утверждает, что срезанный колос считался фригийцами таинством, позже заимствованным афинянами. Поэтому возможно, что христианский автор перенёс на Элевсин то, что он знал о мистериях Аттиса, бога, которого, согласно Ипполиту, называли "свежий пшеничный колос"».
«Касаемо разглашения секретов. В риторическом упражнении, которое дошло до нас под именем Сопатер, рассказывается о молодом человеке, который мечтал пройти инициацию. Он созерцал дромену, но так как не слышал слов главного жреца, его инициация не засчиталась. Андрокид, напротив, был обвинён в том, что он показал хиеры не прошедшему инициацию и произнёс слова, которые нельзя было оглашать. Mylonas/ Eleusis p.272. Алкивиад пародировал тайные церемонии и был отправлен в ссылку, некоторые из его сотоварищей были схвачены и казнены – Ксенофонт.

Синезий сохранил короткий фрагмент из юношеской работы Аристотеля, относящейся к посвящению в мистерии. Аристотель считает, что от тех, кто проходит обряд инициации, не ждут, что они приобретут какие-то знания, они должны испытать определённые чувства, достичь определённого состояния».
Из примечаний Элиаде: «Возможно некоторые мисты сжигались на террасе, где стоял храм, между 1110 - 770 гг до н э. С другой стороны, мы знаем историю об одном брахмане Зарманосе, который в 20 г до н.э., когда Август снова был в Элевсине, пожелал пройти инициацию и побывав на эпоптее, вошёл в огонь и сгорел (Дио. Кассий, Страбон)».

Итак, чем же были тайные предметы мистерий, остаётся загадкой. Для контраста версий стоит упомянуть свидетельства некоторых отцов Церкви. Из которых произрастают трактовки в духе народной магии плодородия и только. Например, Климент Александрийский об Элевсинских мистериях рассказывает следующее:

«И что удивительного, если этруски, варвары, посвящаются в гнусные таинства в честь этих ужасных событий, когда и у афинян, и во всей Элладе мифология, касающаяся Деметры, полна позора, о котором даже говорить стыдно. Ведь Деметра, блуждая в поисках дочери Коры, сильно устаёт и садится удручённая, на колодец в Элевсине (это местность в Аттике). Делать это до сих пор запрещается посвящённым, дабы не казалось, что они подражают горюющей богине. А жили в Элевсине тогда землеродные. Имена им Баубо, Дисавл, Триптолем, а ещё Евмолп и Евбулей. От них происходит афинский род Евмолпидов и Кириков. Баубо же (не премину сказать об этом), приняв гостеприимно Деметру, предлагает ей кикеон. Когда та отказалась взять и не пожелала пить, так как была печальна, Баубо, огорчившись, словно её обидели, задирает подол и показывает богине срам. Деметра же радуется зрелищу и отведывает напиток, насладившись увиденным. Это и есть мистерии афинян. Это и Орфей описывает. Приведу тебе сии его слова, дабы ты имел мистагога в качестве свидетельства бесстыдства:

Так изрекла и, одежды подняв, показала Деметре
То, что показывать стыд не велит; был Иакх там малютка.
Этого Иакха, смеясь, теребит под подолом рукою.
Тут улыбнулась богиня, улыбкою сердце согрела
И приняла благосклонно сосуд, где напиток был налит.

Имеется и пароль Элевсинских мистерий: Я постился, пил кикеон, получил из корзины («кисты»), потрудившись, отложил в лукошко («калатос») и из лукошка в корзину. Прекрасное и подобающее богине зрелище! Посвящения, достойные ночи и огня, и многомужественного, скорее же многосуетного племени Эрехтидов, а также и остальных эллинов, которых ждёт после кончины то, чего они не ожидают. Кому пророчествует Гераклит Эфесский? Странствующим по ночам, магам, вакхантам, вакханкам, мистам; им угрожает тем, что после смерти; им предсказывает огонь, ведь они нечестиво посвящаются в то, что у людей считается мистериями. Эти таинства суть ни что иное, как ставшее законом вздорное мнение, сподобившаяся поклонения хитрость, благодаря которой змей обманывает тех, кто прибегает при помощи ложного благочестия к мистериям, на самом деле чуждым посвящения, и к посвящениям, лишённым мистики. Таковы и корзины, используемые в тайных обрядах. Надо разоблачить их святое и сокровенное придать огласке. Разве это не сесама, не пирамидки ли и колобки, пузырчатые лепёшки и крупинки соли и змея – атрибут таинства Диониса Бассарского? Кроме того, не гранаты ли, не ветки ли фигового дерева, и нартековые жезлы и плющ, а также хлебцы из пшеничной муки и сыра, и мак? Это и есть их святыни. Вдобавок тайные символы Геи-Фемиды: душицы, светильник, меч, женский гребень, который, говоря эвфемистически и мистически, является женским половым органом. О явное бесстыдство! Раньше молчаливая ночь служила скромным людям покровом чувственных наслаждений. Ныне же, заговорив, она стала для посвящаемых проверкой их похотливости. Огонь от факелов так же изобличает страсти. О иерофант, потуши огонь! О факелоносец, устыдись факелов! – ведь на свету виден позор твоего Иакха; позволь ночи покрыть мистерии. Пусть она почтит оргии мраком! Огонь не лицемерит: он призван уличать и карать».

«Хочешь, расскажу тебе о собирании цветов Персефоной и о лукошке, и о похищении Аидом, и о расселине в земле, и о свиньях Евбулея, поглощённых вместе с богинями, по каковой причине на тесмофориях свиней сбрасывают в так называемые мегароны? Эти мифологические события женщины в городе отмечают различными праздниками – тесмофориями, скирофориями, арретофориями, по-разному делая похищение Персефоны трагическим и возвышенным. Ибо мистерии Диониса совершенно бесчеловечны».

Насчёт свиней Климент имеет в виду Тесмофории, во время которых женщины сбрасывали в ямы свиней, а в следующем году Тесмофорий вынимали  зловонные останки свиней из ямы, чтобы смешав с зерном, посадить в почву (по сообщению Лукиана Самосадского, 2 в. н.э).  Речь шла здесь об аграрной магии. В остальном, следует понимать, что сведения Климента относятся к мистериям его эпохи, происходящих, скорее всего в Александрии. Возможно, эти мистерии были уже довольно профанизированными. Хотя не следует исключать, что и древние мистерии содержали в себе древние ритуалы, довольно дикие для взгляда христианина, но вполне приемлемые и обыденные для психики древнего человека, проникающего через эти грубые и табуированные более поздней культурой, символы, в таинства души.

Интересное свидетельство о ночных священнодействиях находим у Цицерона в книге второй «О законах»:

«МАРК. — Речь идёт о ночных священнодействиях женщин.

АТТИК. — Да я согласен с тобой — тем более, что в само́м законе есть оговорка насчёт торжественного жертвоприношения от имени государства.

МАРК. — Что же, в таком случае, станет с Иакхом и вашими Евмолпидами, и со священными мистериями, если мы упраздним ночные священнодействия? Ведь мы издаём законы не для одного только римского народа, но и для всех народов, честных и стойких духом.

(36) АТТИК. — Ты, мне думается, сделаешь оговорку насчёт тех мистерий, к которым мы сами приобщились.

МАРК. — Да, я сделаю оговорку. Ибо, если твои любимые Афины, по моему мнению, создали многое исключительное и божественное и сделали это достоянием человека, то самое лучшее — те мистерии, благодаря которым мы, дикие и жестокие люди, были перевоспитаны в духе человечности и мягкости, были допущены, как говорится, к таинствам и поистине познали основы жизни и научились не только жить с радостью, но и умирать с надеждой на лучшее. Но о том, что мне не нравится в ночных священнодействиях, сообщают комические поэты. Будь такая вольность допущена в Риме, чего бы только не натворил тот, кто с заранее обдуманным намерением внёс разврат в священнодействие, во время которого божественный закон не велит даже бросать нескромные взгляды.

АТТИК. — Ну, вот ты и предлагай свой закон в Риме, но у нас не отнимай наших.

(XV, 37) МАРК. — Итак, возвращаюсь к нашим законам. Ими, конечно, строжайше определено, что яркий свет должен на глазах у множества людей оберегать доброе имя женщин и что приобщение к таинствам Цереры должно совершаться по тому же обряду, по какому приобщения совершаются в Риме. О суровости наших предков свидетельствует старое постановление сената о вакханалиях, произведённое консулами расследование с применением вооружённой силы и наказание, наложенное ими на виновных».

Столь двойственны свидетельства, столь глубоки слои смысла происходящего в Мистериях.
Вальтер Ф. Отто, изложивший свои мысли в работе «Смысл Элевсинских мистерий», приходит к следующим заключениям:


«"Элевсин — общее святилище для всей земли, — говорил Аристид в своём описании Элевсина (во II в. н.э.), — и из всего божественного, что есть у людей, это является одновременно и самым ужасным, и самым светлым. Где ещё в мире звучали столь чудесные песнопения, где ещё разгорались столь сильные чувства, где ещё человек столь неистово предавался игре красок и звуков, разрываясь между зрением и слухом?"... Он также говорил о неизреченных видениях, которые, по его словам, стали привилегией для "многих поколений счастливых людей". Мы имеем множество подобных высказываний. Таким образом, нам отнюдь не следует по примеру многих других умалять значимость этих мистерий, сводя их до ранга земледельческих обрядов, дающих лишь метафорическое утешение».

«Мист, подобно Деметре, постится и пьёт священное зелье, ингредиенты которого перечисляются в гомеровском гимне. Мист уподобляется богине. Это очевидно и проливает немалый свет на посвящение в мистерии».

«Надежда долго боролась в них со страхом и трепетом, пока наконец, блаженнейшее просветление не переполняло их сердца. К переживаниям этой священной ночи, из мрака которой внезапно рождался ярчайший свет, часто обращаются как к метафоре, передающей ужасающую тьму, через которую всякий философ должен пройти, прежде чем развеется мрак сомнений и воссияет солнце истины. В своём трактате "О душе" Плутарх сравнивает смерть и её ужасы, внезапно преобразующиеся в блаженство освободившейся от страданий души, с эмоциями и преображением участников мистерий, которые узрев однажды возвышенное видение, уже не могут усомниться в том, что лишь они благословенны, тогда как прочие, непосвящённые, — прокляты. Что же им было дано увидеть?

Этого мы никогда не узнаем. Но мы можем составить представление о природе открывавшихся им сущностей; и это более важно, чем конкретные детали, которые сами по себе требуют интерпретации.
Никакая драма не может вызвать подобный эффект, если аудитория не поверит в то, что это не просто игра, а реальное событие. А истина, раскрывавшаяся участникам мистерии посредством образов, знаков или слов, должна была быть чем-то абсолютно новым, для них удивительным, недоступным рациональному постижению. Это, казалось бы, очевидно. И всё же об этом часто забывают. Ибо едва ли хотя бы одна из доселе выдвинутых гипотез принимает во внимание эти очевидные вещи.

О том, что уверенность, сокрушающая сомнения, обретаемая в Элевсине помимо всего прочего, имеет отношение к судьбе человека в мире ином, явно свидетельствует эпизод из мифа о Геракле. Перед тем как спуститься в подземный мир, где ему предстоит встреча с Кербером, Геракл проходил посвящение в Элевсине(11). У Еврипида(12) он, победив сторожевого пса преисподней и возвратившись из Аида, даже говорит: "Я победил, потому что видел священнодействия в Элевсине".

В подземном мире ему сопутствовала удача. И здесь видение вновь определяется как решающий опыт. На протяжении священного действа участник мистерии пассивен; он не воспринимает некое учение, а пребывает в состоянии, которое не может быть объяснено естественным образом. Аристотель(13) определённо говорит о том, что быть мистом означало не познавать что-то, а переживать и отдаваться переживанию, позволяя вести себя.

Кроме того, у нас есть относительно правдоподобное сообщение относительно вещей, очевидных для нас. Римский епископ Ипполит сообщает, что кульминация Элевсинских мистерий состояла в демонстрации пшеничного колоса. У нас нет оснований сомневаться в этом утверждении; оно полностью соответствует неотделимому от Элевсинских мистерий мифу о возникновении земледелия. Пшеничный колос был даром Деметры, и из Элевсина, вместе с принципами возделывания земли и другими дарами культуры, он был передан остальному человечеству. Но что означает эта демонстрация, какой эффект она должна вызывать? "Огромная светоносная сила матери-земли, — читаем мы, — оставляла свой отпечаток в душах участников мистерий"; вероятно она должна была подтвердить обретение в ходе божественного таинства надежды на новую жизнь в подземном мире" (Кёрте). Какое же новое чувство могло вызвать зрелище, столь знакомое каждому, как пшеничное зерно? Более того, "неистощимая порождающая мощь природы", которую символизировал, согласно Ноаку пшеничный колос, скорее побуждала античного человека не к вере в собственную судьбу, а к меланхолии и смирению. В античной поэзии мы находим скорбную песнь о том, что солнце заходит и снова восходит, что цветы умирают и вновь распускаются, но не человек. В чудесном смысле события сомнений быть не может. Пшеничный колос, всходящий и созревающий сверхъестественно быстро, в такой же степени является частью мистерий Деметры, как настоявшееся за несколько часов вино является частью чествования Диониса. А благоговение перед мистериями таких мужей, как Софокл и Еврипид, едва ли согласуется с легковесным предположением об обмане, который якобы совершали служители культа».

Для полноты картины, следует упомянуть версию выдвинутую изобретателем ЛСД - Хофманом, что средством, подводящим человека к запредельным переживаниям в процессе Элевсинских мистерий, было некое психоделическое вещество, содержащееся в кикеонe - «The Message of the Eleusinian Mysteries for Today’s World» Albert Hofmann, Ph.D.

По мнению Р. Г. Уоссона, ячмень мог быть заражён грибами спорыньи, которые содержат воздействующую на психику амиды лизергиновой кислоты (родственна ЛСД и эргоновинам). Другой учёный, Роберт Грейвз приводил аргументы в пользу того, что в кикеоне или в подаваемом на мистериях печенье содержались грибы рода псилоцибе.

Эти теории невозможно не подтвердить, ни опровергнуть. Но не стоит, даже беря их в учёт, забывать о магической составляющей, то есть о том, что не всегда теофании и мистический опыт вызывается психотропными препаратами, традиция сообщает нам массу случаев, когда те же самые эффекты были вызываемы без какого-либо постороннего допинга.

А теперь оставим разгадки тайн ритуального действа, его предметов и составляющих, и обратимся к символической части Мистерий.

С одной стороны, символические, возвышенные толкования могут показаться слишком надуманными, если смотреть на мистерии сосредоточившись только лишь на историческом аспекте их появления и развития. Исторически мы увидим лишь синкретизм местечковых богов, наделение их новыми символическими чертами, постоянные вливания новых сюжетов в пересказываемые из поколения в поколение рассказы о богах, заимствования, параллели с историями о богах других народов, сплав этих рассказов с магико-аграрными культами, и все те потоки, из которых рождается на какое-то время феномен.  Но символическое пространство Мистерий ускользает от нас при таком подходе, и сами смыслы, переживаемые посвящаемым в его субъективной реальности, остаются за кадром. Хотя именно смысловая составляющая и субъективное переживание являются целью и результатом, в то время как материальная составляющая, формируемая историческими процессами, является лишь средством, с помощью которого осуществляется действо. Мы не можем с точностью воссоздать символическое пространство, и чёткую систему символических уподоблений, которыми обладало воображение и восприятие посвящаемого. Но мы можем попытаться составить примерную схему этого символического пространства, не претендующую на достоверность, а предлагаемую лишь как пример способа восприятия посвящённого, для того, чтобы современный читатель, далёкий от такого типа мышления, немного представил себе общий характер восприятия древних.   

Это восприятие основывалось на аналогиях и символах. Душа, заключённая в тело, могла восприниматься как Персефона, заключённая в Аиде. Такое толкование согласуется как с орфическими представлениями тела как могилы души, напрямую связанными с мистериями Элевсина, так и с наследующей орфикам платонической философии, рассматривающей мир как пещеру. Также такой характер мысли свойственен и неоплатоникам, как видно из толкования Порфирием гомеровского эпоса (см. «Пещеру Нимф»). Для понимания символизма отождествления посвященного с богинями, можно прибегнуть к взглядам Плотина. Плотин полагал, что душа человека существует одновременно на разных уровнях. Одна её часть в теле на земле, другая в более высоких сферах. Таким образом можно рассматривать душу, погружённую в материю – как Персефону попавшую в Аид, а высшую часть души, не вовлечённую в земное существование, как Деметру, потерявшую Персефону. Высшая часть души скорбит о низшей, тем временем низшая страждет в оковах плоти, желая вернуться в свою небесную обитель. Инициат, отождествлённый с Деметрой, вовлекается в траур по своему земному существованию в царстве теней, существованию помрачённому и лишённому Знания. Как высшая часть души, которая не нуждается в грубой пище и утехах, инициат отходит от земного существования, постясь, и пьёт только кикеон – как амброзию. Как Деметра, он покрывает лицо своё и стан накидкой, отделяющей его от вовлечения в события земного мира. Он обращается к верховному богу, который будучи в ведении о браке Персефоны с Аидом (низшей части души с материей), улаживает дело о возвращении Персефоны к Деметре. Однако, половину времени Персефона должна оставаться в Аиде. И всё же подразумевается, что всякий раз возвращаясь к Аиду, она уже осведомлена о временности срока пребывания, и о возвращении к Деметре. Эта цикличность схождения в материю вполне созвучна верованиям орфиков в метемпсихоз. Долгожданное обретение Деметрой Персефоны и их радостное объединение, в том числе как персонализированных частей души инициата, происходило в самом процессе Мистерий, в Телестерионе. Заметим, что священные слова, которые произносились во время посвящения, могли быть частично орфическими рапсодиями, «Hieroi Logoi».  Поэтому вспомним слова Софокла: «Ему (посвящённому) известен конец жизни. Он также знает его начало! Трижды счастливы те смертные, кто видел эти таинства и спустится в Аид. Только они могут иметь настоящую жизнь там, где для остальных всё там – страдание». Попадая в Аид, и снова в материю (тоже своего рода Аид), он не будет страдать в неведении о том, что он покинут и брошен навечно в чуждый мир, а будет помнить о грядущем воссоединении со своей высшей частью души, и будет осведомлён о своём временном пребывании в Аиде или в материи. Вспомним также указания мёртвым, начертанные на золотых табличках из погребений, представляющие собою карты загробного мира, предостерегающие не пить из источника Леты, а пить из озера Мнемосины (богини олицетворяющей память), дабы сохранить память.



элевсинские мистерии, посвящение
Золотая табличка, 350-300 до н.э. Музей Гетти, Калифорния


Приведём несколько надписей с табличек:

Фурии (Южн. Италия), между 400 и 350 г. до н. э.:

Я прихожу чистая из чистых, о царица преисподних,
Эвклей, Эвбулей и другие бессмертные боги!
Ибо я тоже горжусь происхождением от вашего счастливого рода,
Но Мойра сразила меня и Громовержец [?] — перуном.
Я вырвался из многострадального, мучительного круга,
Словно быстроногий бегун [досл. «быстрыми ногами»], я достиг
Вожделенного венца.
Я погрузился в лоно Владычицы Подземной Царицы.
— «Счастливый и блаженный, ты станешь богом вместо смертного!»
«Я — козлёнок — упал в молоко».

Фурии, ок. 300 г. до н. в.:
Я прихожу чистая из чистых, о царица преисподних,
Эвклей, Эвбулей и другие боги <и> демоны!
Ибо я тоже горжусь происхождением от вашего счастливого рода.
Я понесла возмездие за дела отнюдь не праведные,
То ли Мойра сразила меня, то ли Громовержец [?] — перуном.
А теперь я прихожу просительницей и пречистой Ферсефонейе,
Дабы она благосклонно послала меня в обитель святых.


Фурии, ок. 300 г. до н. э.:
Как только душа покинет свет Солнца,
Иди направо, тщательно остерегаясь всего.
Радуйся, испытав испытанное, прежде ты не испытывал этого никогда.
Ты стал богом из человека. Ты — козлёнок — упал в молоко.
Радуйся, радуйся! Ступай направо
По священным лугам и рощам Ферсефонейи.

Рим, сер. III в. н. э.:
Она приходит чистая из чистых, о царица преисподних,
Эвклей и Эвбулей — славное дитя Зевса! — «Я имею
Этот дар Мнемосины, воспетый у людей».
— «Цецилия Секундина, проходи! Ты стала богиней по закону!»


Петелия (Южн. Италия), между 400 и 350 г. до н. э.:
Слева от дома Аида ты найдёшь источник,
Рядом с ним стоит белый кипарис.
К этому источнику даже близко не подходи.
Найдёшь и другой: из озера Мнемосины
Текущую холодную воду, перед ним — стражи.
Скажи: «Я дитя Земли и звёздного Неба,
Но род мой — небесный, об этом вы знаете и сами.
Я иссохла от жажды и погибаю — так дайте же мне скорей
Холодной воды, текущей из озера Мнемосины».
И они дадут тебе пить из божественного источника
И тогда ты станешь царствовать <вместе с> д<ругими> героями.
Эта м<огила принадлежит Мнемоси>не. < Когда придет время> умирать…


Особенно примечательна табличка из Гиппониона (Южн. Италия),
конец V—нач. IV в. до н. э., в которой непосредственно упоминаются посвящённые:
Эта могила принадлежит Мнемосине. Когда тебе суждено будет умереть,
Ты пойдёшь в хорошо сделанный дом Аида. Справа — источник.
Рядом с ним стоит белый кипарис.
Здесь охлаждаются опускающиеся души мёртвых.
К этому источнику даже близко не подходи.
Дальше ты найдёшь текущую из озера Мнемосины
Холодную воду. Над ней — стражи,
Которые спросят тебя проницательно:
«Что ищешь ты во мраке губительного Аида?».
Скажи: «Я сын Тяжёлой и звёздного Неба.
Я иссох от жажды и погибаю. Так дайте же быстро
Холодной воды, текущей из озера Мнемосины».
И они сжалятся над тобой, повинуясь Подземному Царю,
И дадут тебе пить из озера Мнемосины.
И ты пойдёшь по многолюдной священной дороге,
По которой идут и другие славные вакханты и мисты.


Источник

Tags: античность, инициация
Subscribe

  • Плакальщицы (2).

    При кресте Иисуса стояли Матерь Его и сестра Матери Его, Мария Клеопова, и Мария Магдалина (Евангелие от Иоанна, 19-я глава). Интересно, что…

  • К вопросу об истоках культа фаллоса.

    Я не берусь за истолкование смысла и значения этого петроглифа из Швеции, - отмечу лишь самое очевидное: голова гигантского змея и головка фаллоса…

  • О "свальном грехе" (2).

    В продолжение статьи " О свальном грехе". Православные сектоведы в своих кабинетных "исследованиях ереси хлыстов" писали, будто…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments