Хрестьянин (ltraditionalist) wrote,
Хрестьянин
ltraditionalist

Category:

"Розовое" христианство Розанова.

Поразительна односторонность, "однобокость" В. В. Розанова. С одной стороны, он имел дар дар "видения" окружавшей его реальности (многие смотрят, но не видят сути), а, с другой стороны, он был духовно слеп. Мог очень тонко и глубоко подметить самую суть религии вообще и христианства в частности, но при этом совершенно не понимал, как это всё "работает" и для чего вообще это нужно.

Для примера приведу отрывок из его статьи "Молящаяся Русь" (1907):

"... всё зарисованное взято с таких кусочков русской действительности, куда не проникло ни влияние университета, ни даже вообще гражданские преобразования за последние 200 лет иначе, как в виде слуха. Это -– Русь монастырская, церковная, сельская. Реденький лесок, чистое поле, пустынный берег реки... И везде -– богомольцы, множество богомольцев... Много монахов. Почему-то нигде священника. Монах и крестьянин -– этим исчерпывается священная религиозная Русь, которой г. Нестеров явился великим живописцем.

Везде он изобразил душевную боль, как источник религии и религиозности... Вспомнишь стих:

Чем ночь темней –- тем ярче звёзды,
Чем глубже скорбь –- тем ближе Бог.

Так ли это? Всегда ли и единственно ли так? Г. Нестеров твёрдо говорит, что это -– всегда так бывает, а наблюдение над русской жизнью подтверждает его заключения. Об этом говорит и известный стих Тютчева:

Удручённый ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде Царь Небесный
Исходил, благословляя."

Всё правильно, всё верно пишет. А затем начинает нести какую-ту ахинею про "мрачные финикийские хамитические религии", про боль родителей, которые "подносили первенцов-младенцев своих и клали их на раскалённые докрасна лапы чудовища" (имеется в виду идол Молоха). И говорит, что там у них, на раскалённом Юге, всё опасно, а тут у нас, на русском Севере, - "прекрасная меланхолия, тихая, задумчивая природа". И вообще, "мир – великая гармония". «Лады» –- это наши русские «Лары», Lares, божества спокойствия, мира и идиллии. Ну, а скажите, пожалуйста: отчего это нельзя при мире, «ладе», идиллии молиться?

Вообще-то я это детям малым и несмышлёным на пальцах разъясняю, чтоб было им понятно, откуда и что в жизни берётся, но придётся и Розанову-дитю заодно растолковать.

Ребёнок, если его предоставить самому себе, если его не заставлять учиться и трудиться, очень скоро превратится в ленивого увальня. Никаким "ладам" и "ларам" он молиться точно не станет, потому что, по лени своей, даже не будет и подозревать об их существовании. Тогда, чтобы сделать из него Человека, придётся "ломать" его. "Выбивать дурь". Вот тут-то он и вспомнит всех богов и матерей. Так получается, что без скорбей никак нельзя стать Человеком, без скорбей невозможно увидеть Бога. Да, никому не хочется скорбей, все бегут от скорбей и страданий. Но что же тут поделаешь, если мир устроен так, что человек без страданий тупеет и грубеет, становится бесчувственным и бездушным? Дети порой плачут, когда родители заставляют их часами пиликать на скрипке, но без слёз ни за что не получится великий музыкант. Без "мрачной религии", царящей дома, вообще не получатся хорошие дети. Разве московский Домострой - не "мрачная религия"? Однако именно благодаря этой "мрачной религии" русские, как народ, распространились на пол-Евразии, дошли аж до Аляски и Калифорнии. Разве это не понятно, что без ежедневных тренировок невозможно завоевать золото на Олимпийских играх? Посмотрите на девочек, которые занимаются художественной гимнастикой. Они живут как монашки; у них нет никакой личной жизни. Вот вам и "мрачная религия". Это закреплено в России на уровне подсознания: без труда не выловишь рыбку из пруда. Станно, что Розанов не понимает таких элементарных вещей. Монашество - это такое же подвижничество, как и любое другое дело. Чтобы достичь чего-то в жизни, надо подчинить самого себя внутреннему распорядку, надо посвятить всего себя на достижение какой-то цели. Надо стать посвящённым. Обратная сторона посвящения - аскетизм. Те же девочки, посвятившие себя художественной гимнастике, по сути - монашки. И так в любом деле. Влюблённый в одну какую-то женщину, посвятивший себя ей, становится монахом для всех остальных женщин. И теперь уже становится абсолютно понятным, откуда вообще берётся эта "мрачность" и "аскеза" в религии, и почему без этой "мрачности" подлинная религия не возможна.

В другой своей статье - "Капище Молоха" - Розанов пишет о поразившем его католическом храме в Мюнхене.

"Накануне отъезда из Мюнхена, часу в одиннадцатом ночи, я вышел из отеля, чтобы подышать замечательным воздухом садов и улиц и где-нибудь выпить «Wasser mit Citronen» [лимонад], -– теперь ужасно мне надоевшего ихнего пойла, но которое я истреблял и в Берлине и в Дрездене неутомимо, по случаю жары. Брел наугад, ничего не искал; ничего мне не было нужно. Случилась небольшая русская «нужда», и я с большой и ярко освещенной улицы, по которой скользили трамваи и летали ласточки-велосипедисты, вошел в темный и до того узенький переулок, что он казался щелью между высокими стенами домов. Я двигался в темноте. Свет искусственный погас, светила только луна (и чудно светила); вокруг в грязных домиках мелькали огоньки еще не улегшихся жителей. Столица была в двух шагах; а между тем я попал как бы в глубокую, захолустную провинцию. Вдруг прямо перед глазами моими начала подыматься какая-то черная громада, которой не умел охватить глаз, -– которая сразу задавила на душу мою каким-то небывалым впечатлением. «Это еще что за казарма Сатаны», -– шептал я, отступая, чтобы что-нибудь рассмотреть, и закидывая назад голову, ибо громада неслась ввысь. Вижу, что готика, догадываюсь, что храм. Лунный свет ударял прямо в окна: но какие они были! Начинаясь невысоко от земли, каждое окно прорезало все здание, до самого верху, т.е. для моего взгляда и ночью оно терялось где-то в вышине. Промежутки между окнами не были шире самих окон, так что стена вся была как бы с прорезами, которые закреплялись и замыкались только у крыши. «Кому нужно давать балы в этой чертовой зале?» – подумал я, вспомнив наши бальные залы в два света. Стена была вся прямая, без выступов, без фигур, без украшений. «Rien que le Dieu» [«Ничего, кроме Бога»], -– вспомнил я католический принцип. «Стиль»... Тут я понял, что такое стиль: все здание было из кирпича самого обыкновенного и из стекла -– и больше ничего: но какое впечатление! Душа моя и стонала, и ликовала,– ибо я люблю новые ощущения. «Стиль» есть настроение, и только настроение души человеческой, выразившееся в камне: и здесь это было настроение монолитное, монотонное, вечное, «до скончания мира», -– страшное по напряжению, как бы влюбленность в некую идею, черную или светлую -– все равно, и которое вдруг заворочало камнями и подняло скалу на скалу. Теперешние здания не имеют никакого стиля, ибо никакого «стиля» не стоит в душе человеческой, которая ни во что не влюблена и, может быть, потеряла вообще способность вечной любви. Передо мною было здание «вечной любви», страшной влюбленности человека во что-то: и вот это заставляло меня очнуться и стонать. Но как все страшно, но как все черно!..

Я побрел вдоль здания. На стенах его, в кирпичах были какие-то вырезы, изъеденные веками, стершиеся – очевидно, «картинки» или символы, теперь уже нечитаемые или с трудом читаемые. «Все бы это надо разобрать, вдуматься в каждую надпись»... Стена завернулась, я вступил еще в большую темноту, ибо свет луны туда уже не падал, и издали увидал точно кровавую точку впереди. Я не торопился, а когда дошел, то рассмотрел и ощупал маленькую нишу в стене, за стеклом, где горела лампадка (красного стекла?) перед лежащим «истерзанным» Христом -– любимым католическим изображением. «И вот бредет в ночи разбойник, сейчас зарезавший человека, идет оскорбленная мужем жена -– и что они почувствуют при виде этой кровавой точки в стене тысячелетней своей, родной своей, ихней церкви? Такими-то впечатлениями и живет, и укрепился Рим». Я брел дальше и вышел опять на длинный фас (бок) страшилища. Журчит что-то. Слышу -– вода, но не постигаю откуда. Поднял руки, щупаю: бежит струя, а вот и начало ее -– узенькое отверстие в стене храма. Значит, там бак с водой, но стена пробита, и вот опять же в ночи или в зное полудня, что-то напоминая, о чем-то шепча, бежит эта средневековая струя, «чтобы напоить жаждущего и грешного». О, поверьте, это -– не обман: к чему они средневековью, когда об «истине» католицизма никто не сомневался? Тут сказался тот же «стиль» души, с одной мыслью, с idee fixe, с вековечной проповедью: «Иди – и пей! Только у меня можно напиться! Я – и никого!»"

"Я был глубоко взволнован. Ничего подобного я не видал раньше. Йоты этого впечатления не делает св. Стефан в Вене, который я так торопился осматривать. Видел я и св. Марка в Венеции, и св. Петра в Риме, наконец -– знаменитый готический собор в Нюренберге. Ничего же подобного по силе, по страху, по серьезности! «Религия или церковь, имеющая вот один такой храм, уже выразила и увековечила и доказала свое Я».

Я волновался. Сколько вопросов! Сколько тем! Но отчего именно в Мюнхене такой собор, который сказал мне «загадку католицизма» более, чем все виденное и все прочитанное? – «Да ведь Тилли боролся с Густавом-Адольфом, Тилли и Валленштейн. Тилли был баварец. Бавария -– это южная Германия, со всей германской серьезностью воспринявшая католицизм и кроваво вставшая за него против «новшеств» Лютера и «Аугсбургского исповедания». Здесь, именно на границе борьбы, на разделительной линии двух враждующих лагерей -– и должно было выразиться «credo» так могущественно, что руки опускаются, что даже хотящий проклинать -– невольно благословляет».

Целый день я ходил около собора: это оказался «Duomo» –- старинный кафедрал; теперь построен новый королевский «главный собор».

Все же однако здание было чрезвычайно черно. «Казарма сатаны» -– от этого не отказался я и в последний миг... "

И далее Розанов заверещал в своём привычном стиле: "Белое христианство! Нужно белое христианство!"

Ну, типа, нужно "белое" христианство для таких "белых людей", как Обломов. Только таким, как Обломов, никакая религия вовсе не требуется. Всё, что им требуется, это пожрать и поспать. У Обломова даже на любовь и секс сил нет. "Прекрасная меланхолия". Никакой "мрачной религии", никакой "казармы сатаны".  Полное благорастворение воздусей. Это даже и не "белое", а "розовое" христианство.

Ёмкий термин «розовое христианство» не нов. Его ввёл ещё в конце XIX века Константин Леонтьев. За это Леонтьева травила "прогрессивная общественность"… Даже некоторые представители духовенства узрели в словах Леонтьева мракобесие, апологию «ужаса». Однако Оптинские преподобные благословляли К. Леонтьева. В статье, посвящённой памяти Константина Леонтьева, архимандрит Константин Зайцев называл «розовое христианство» «самым страшным соблазном, который только может быть поставленным перед христианской совестью Сатаною».


Tags: религиоведение
Subscribe

  • Из тени в свет перелетая...

    Очень символичная картинка ( Источник). Навевает размышления о Вселенной, в которой мы живём... Да, если Вселенная, так сказать, одинока во…

  • Русский путь: от "форсажа" до "форсажа".

    "Перестройку" конца 80-х, первой половины 90-х годов можно охарактеризовать как НЭП 2.0. Когда ордынская модель государственного…

  • О трансформации капитализма.

    За прошедшие 100 с небольшим лет капитализм изменился до неузнаваемости. "Традиционный" капиталист XlX века - это предприниматель и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments